Улыбка застыла на её лице — рефлекс, выработанный годами притворства нормальности.

— Спасибо, было бы чудесно.

Игнорируя несмолкающий крик в своей голове, она последовала за Флорусом вниз, к пустому столу в обеденном зале таверны. Её вигилы молча последовали за ней и расположились в пределах слышимости.

— Слухи распространяются быстро, — заметила она. — Я здесь всего лишь ночь.

Флорус отодвинул для неё стул с удивительно старомодной галантностью.

— Не каждый день встречаешь Призывателя Лорда Смерти.

Призыватель Смерти. Осколок памяти, который всё пытался всплыть на поверхность, дёрнулся в черепе. Она выдавила из себя слабую улыбку и села, украдкой скользнув рукой в рукав к своей армилле. Уколов палец, она нащупала тасум, руну Четвёртого Порога, затем знакомые бороздки зосты и выдавила капли крови на обе. Маленький город или нет, а политик всегда остаётся политиком.

Сероватый дневной свет придавал таверне призрачный оттенок и прочертил серебристые пальцы по песочным часам, выгравированным на толстом кольце на правой руке Флоруса. Она уже видела подобные кольца. У Клериков.

Заметив её взгляд, он поднял руку, позволяя рассмотреть лучше.

— Прошлая жизнь, — признался он. — Я был — и остаюсь — преданным Лорду Времени, но теперь служу ему иначе. — Он сложил пальцы «домиком». — У вас, должно быть, нет симпатии к Эльсарианскому Ордену в эти дни, но даю слово: я не среди ваших недоброжелателей.

Правда.

— Но это не случайный визит, — вздохнула она, когда трактирщик поставил перед ними две миски овсянки с обнадеживающей улыбкой. Нет нужды спрашивать, кто доложил Флорусу о моём приезде. — Я слышала, Саль Флумен страдает от череды убийств.

Флорус поморщился:

— Я надеялся заговорить о кровопролитии после того, как вы закончите завтрак.

— Эдессу такие условности не беспокоят. Пожалуйста, говорите прямо.

Весёлое тепло на его лице угасло, словно пламя на ветру.

— Север всегда был краен, Петитор Сарай. Наши низины граничат с жестокой пустыней Ксароманд и чувствуют на себе плеть как песка, так и снега, а этот гористый край видит оттепель, которая длится едва два месяца. Мы, Преторы верхнего севера, глупо радовались, что наши края слишком холодны для жучиной чумы. Но Смерть нашла способ уравновесить свои весы.

Сарай закрыла глаза, чувствуя, как внутри свернулся ледяной комок страха.

— Вы считаете, что эти убийства — дело рук не людей? Трактирщик утверждал обратное.

Он безразлично провёл ложкой по овсянке, перемешивая её:

— Я знаю лишь то, что пять месяцев назад десятки людей в моём городе и соседних северных поселениях начали гибнуть от «белого сна». На первый взгляд, это выглядело как передозировка. Порошок на веках, синие губы. Все целители были согласны. Другие Преторы и я опасались, что это новая формула наркотика — наши улицы давно знакомы с «творениями» Комиса. Пока преступники не начали сознаваться. — Старое чело Флоруса прорезала болезненная складка. — Я видел многое за обе половины своей жизни, и как Клерик, и как Претор. Но мало что может подготовить к толпам обычных, нормальных людей, которые с одинаково затуманенными глазами объясняют тебе, почему они убили другого.

Её позвоночник натянулся, тревога отозвалась гулом во всём теле:

— А именно?

— Что они могли, — просто ответил он. — Что они наконец-то осознали, что они могут.

Мурашки побежали по коже при воспоминании о пустых лицах женщин накануне вечером.

— Я видела то же самое в Арсамее. Виновные пребывали в подобии сна. Не могло ли это быть воздействием наркотика?

Он покачал головой:

— Никто из убийц — боги, помогите мне, что за слово для таких заурядных людей — не употреблял его. Они лишь использовали его, чтобы убивать. Наши региональные Петиторы подтвердили это для каждого трупа.

Смерть, нарывные жуки и «белый сон» по всей стране. Она вспомнила недавнее открытие Кадры. Мехерр совершала короткие визиты в Эдессу в течение последних шестнадцати дней, чтобы вводить её в курс расследований, и возвращалась с новостями: жуки проникали в город через «белый сон», заражённый личинками.

— А жуки? Они здесь вообще были замешаны? — осторожно спросила она.

— Ни одной личинки или поражения ни на одном из преступников или их жертв, — добродушные черты лица Флоруса побелели от напряжения. — Признаюсь, я в тупике, Петитор Сарай. Не думаю, что это можно остановить. Я безуспешно искал связи между виновными. Просто так совпало, что все они живут на крайнем севере и руководствовались крайне личными мотивами для убийств.

Она отложила ложку, аппетит пропал.

— В каком смысле?

— Я кое-что разузнала, — вмешалась Мехерр, занимая третье место за столом. — Каждое из убийств было актом возмездия тому, кто долгое время изводил убийцу. Профессиональная ревность, травля — те медленные, косвенные раны, которые закон либо не наказывает, либо делает это слишком медленно. Нельзя винить людей за то, что они заботятся о своей безопасности. Я не вижу здесь преступления.

Ответ Сарай сменился резким вдохом:

— Из-за тех женщин в Арсамее погибли невинные.

Лицо Мехерр стало серьёзным:

— И их накажут за то, что они сделали козлами отпущения бедняков деревни. Но народ Саль Флумена, похоже, не был столь злопамятным.

— В этом-то и заключается моя трудность. — Флорус отставил пустую миску, сплел пальцы в дрожащую «корзинку», затем расцепил их, чтобы вцепиться в край стола. — В городе всего одна тюрьма, и сейчас в ней содержится более ста человек. Большинство ждут месяцами, чтобы узнать, отправят их на рудники или на виселицу. Другие поселения уже выбрали между этими обязательными наказаниями, но мне хочется верить, что Corpus Juris Totus не полностью лишён милосердия.

Значит, это вопрос вынесения приговора. Она нахмурилась. Почему он не кажется таким же заинтересованным в поиске первопричины?

— Разве вас не беспокоит, что эти убийства продолжатся? Вы сказали, что прошло пять месяцев с тех пор, как… — Она замолчала, когда смысл его слов наконец дошёл до неё. — Пять месяцев?

Брови Претора разгладились, беспокойство сменилось чем-то, что пугающе походило на жалость. Как будто он ждал этой реакции и теперь находил досадным, что она оказалась права.

— С Месяца Сияния, — подтвердил он.

Она уставилась на него:

— Есть причина, по которой вы не написали Тетрархии?

Он не отводил взгляда.

— Что бы они сделали, Петитор Сарай, пока ваша столица была в хаосе? Ваш новый Тетрарх сбежал в тот же месяц, смещённый людьми Аэлиуса. Сколько времени и ресурсов Тетрархия выделила бы нам? Даже сейчас вы здесь из-за беспорядков в Эдессе, а не из-за наших проблем.

Задетая за живое, она сжала пальцы на остывающей миске с кашей, пытаясь успокоиться:

— Я также приехала потому, что деревня, которую я ненавижу, попросила о помощи. Я бы сделала то же самое, если бы попросил любой Претор!

— Но простил бы вас за это Юг? — Флорус произнёс это с такой мягкостью, в которой не было упрёка. И всё же это вонзило в неё когти. — Вы пожалели бы о своём приезде через несколько месяцев, когда их протесты и оскорбления усилились бы. Мы все слишком хорошо понимаем Эдессу. Мы слишком долго служили её нуждам, чтобы не понимать.

Он перевёл взгляд с неё на точку за открытыми дверями таверны. Она обернулась и поморщилась: на рыночную площадь Саль Флумена въезжала повозка Гильдии. Герб Гильдии Вин и Спиртных напитков — щит с изображением богато украшенной чаши — свисал по бокам, а двое гильдейцев с козел равнодушно поглядывали на собирающуюся толпу.

Те немногие кусочки пазла, что у неё были, слились в одно тёмное осознание:

— Вам не важно, продолжатся ли эти убийства от «белого сна» на севере или на юге. Вы хотите оправдать виновных.

Тёмный взгляд Мехерр метнулся между ними, став задумчивым, когда она водрузила сапог на стол.

Копна белых кудрей Флоруса качнулась, когда он издал смешок: