Массивный дубовый стол снова оглушительно заскрипел под их общим весом. Ратмир двигался бешено, жестко, вбивая ее в столешницу со всей своей сокрушительной мужской силой. Он брал ее доминирующе, голодно, словно пытался заклеймить, вписать себя под ее кожу навсегда. Лиля запрокинула голову, ее пышная грудь яростно колыхалась под изумрудной тканью, а из горла вырывались громкие, несвязные, всхлипывающие стоны. Наслаждение росло с каждым его толчком, скручиваясь внутри нее в тугой, звенящий узел, готовый вот-вот взорваться космическим оргазмом. Она понимала, что еще несколько секунд — и она улетит в небытие, полностью потеряв контроль.

Ратмир ускорился, его движения стали резкими, почти животными, он вжимал ее сочные бедра в стол, готовясь к финалу. И прямо на самом пике этой безумной, первобытной страсти, когда экстаз уже подкатывал к ее горлу, Лиля в панике вспомнила о самом главном. Она намертво вцепилась пальцами в его широкие, напряженные плечи, рванула его на себя и, задыхаясь от подступающих спазмов оргазма, выдохнула ему прямо в губы:

— Ратмир... стой... пожалуйста, аккуратнее... я беременна!

Ратмир Александрович резко, как вкопанный, замер. Его мощное, покрытое потом тело мгновенно оцепенело, все еще оставаясь глубоко внутри нее. Весь его жесткий, властный и изголодавшийся вид в одну секунду испарился. Его тяжелый, затуманенный страстью взгляд темных глаз встретился с ее испуганным, умоляющим взором. В огромном кабинете повисла звенящая, оглушительная и огненная тишина, прерываемая лишь их рваным, тяжелым дыханием...

Глава 4. Мужской ответ и признание

В огромном кабинете на тридцать втором этаже, казалось, остановилось само время. Ратмир по-прежнему замер внутри нее, тяжело нависая над Лилей всем своим мощным телом. Его широкая грудь, покрытая тонкими каплями пота, ходила ходуном. Костяшки пальцев, которыми он упирался в столешницу по обе стороны от ее головы, побелели от страшного напряжения. Он смотрел на нее в упор, и его темные, почти черные глаза медленно очищались от застилавшего их тумана дикой похоти. В них читался сплошной, оглушительный шок.

Лиля затаила дыхание, чувствуя, как внутри нее от страха все сжалось в ледяной комок. Сердце бешено колотилось о ребра. Она ждала чего угодно: ярости, обвинений в обмане, холодного приказа убираться прочь. Ведь он — Ратмир Корсаков, миллиардер, холостяк, чье имя не сходило со страниц финансовых журналов. Зачем ему ребенок от обычной разведенной секретарши?

— Повтори, — хрипло, едва узнаваемым от внутреннего спазма голосом выдохнул он.

— Я... я беременна, Ратмир, — со слезами на глазах прошептала Лиля, крепче сжимая его плечи. — Срок две-три недели. Это произошло тогда... на корпоративе. С Виталиком у меня ничего не было много месяцев. Это твой ребенок. Если... если ты не хочешь, я все пойму. Я не буду требовать денег, алиментов, я уволюсь и уеду, честно... Я просто не могла промолчать, ведь ты...

— Замолчи, — резко оборвал ее Ратмир.

Он медленно, с явным усилием вышел из ее податливого, горячего тела, заставив Лилю тихо охнуть от внезапной пустоты. Ратмир отступил на шаг, быстро застегнул брюки и повернулся к ней спиной, запустив обе ладони в свои густые темные волосы. Его плечи тяжело вздымались. Лиля сидела на краю дубового стола, судорожно оправляя подол изумрудного платья, готовая разрыдаться от подступившего отчаяния. Ей казалось, что ее мир окончательно рухнул.

Но когда Ратмир повернулся обратно, Лиля обомлела.

На лице этого жесткого, бескомпромиссного мужчины не было ни капли злости. Напротив, его черты разгладились, а в глубине потемневших глаз разгоралось какое-то безумное, ликующее, почти первобытное пламя. Он подошел к ней в один шаг, опустился перед ней на колени прямо на разбросанные по ковру документы и бережно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя, обхватил ее сочные бедра своими огромными ладонями.

— Ты дура, Лиля, — тихо, с невероятной, щемящей нежностью в голосе произнес он, глядя на нее снизу вверх. — Какое «уеду»? Какие «алименты»? Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказала?

— Ратмир... — из ее глаз все-таки покатились крупные слезы.

— Послушай меня внимательно, девочка моя, — его голос вибрировал от сдерживаемых эмоций, а пальцы мягко поглаживали изумрудную ткань на ее коленях. — Я два года сходил по тебе с ума. Два года я каждое утро приходил в этот чертов офис только ради того, чтобы увидеть, как ты заходишь в приемную, как покачиваешь своими роскошными бедрами, как улыбаешься мне. Я ненавидел твоего ублюдка-мужа так, что едва сдерживался, чтобы не уволить его . Я держал дистанцию только потому, что видел — ты пытаешься быть правильной, пытаешься спасти свой гребаный брак. Но когда ты пришла на корпоратив в этом вишневом платье... когда я узнал, что этот подонок сделал с тобой... во мне все сгорело.

Он поднялся, подхватил ее на руки, словно она ничего не весила, и сел вместе с ней в свое глубокое кожаное кресло, уютно устроив ее сочные формы у себя на коленях. Ратмир прижал ее к своей груди, зарываясь лицом в ее шелковистые каштановые волосы, жадно вдыхая их запах.

— Этот ребенок — мой, — твердо, как незыблемый закон, отчеканил он. — И ты — моя. С сегодняшнего дня ты больше не работаешь секретарем. Ты моя женщина, Лиля. Мать моего наследника. И я из-под земли достану любого, кто посмеет хотя бы косо посмотреть в твою сторону. Мы распишемся сразу же, как только твой адвокат закончит эту возню с разводом. Больше никакого страха. Ты поняла меня?

Лиля уткнулась носом в его шею, шумно всхлипывая. Все ее страхи, копившиеся три недели в глухой деревне, растаяли, как первый снег под палящим солнцем. Она была защищена. Она была любима самым сильным мужчиной, которого знала.

Из офиса Ратмир увёз ее сам, лично неся ее сумочку на глазах у ошарашенных сотрудников приемной. Лиле больше не позволили вернуться в ее квартиру даже за вещами — Ратмир просто отдал приказ своей службе безопасности упаковать и перевезти всё необходимое в его загородный особняк на Рублевке.

Ее новая жизнь началась за коваными воротами огромного трехэтажного дома из светлого камня, окруженного вековыми соснами. Здесь царила звенящая, статусная тишина. Ратмир окружил ее такой фанатичной, удушающей заботой, о которой Лиля даже не мечтала в браке с вечно экономящим Виталиком. К ее услугам был личный шеф-повар, лучший в стране врач-гинеколог из элитной частной клиники, который приехал на дом для осмотра, и целая армия прислуги.

— Тебе нужно полноценно питаться, Лиля. Никаких диет, никаких глупостей, — ворчал Ратмир каждый вечер, лично контролируя, чтобы она съедала изысканные блюда, приготовленные специально для нее.

Ее пышные формы, округлившиеся еще сильнее за первый месяц беременности, приводили миллиардера в состояние перманентного помешательства. Он буквально не мог держать руки при себе. Стоило Лиле присесть на диван в просторной гостиной с панорамными окнами, как Ратмир оказывался рядом. Его большие, теплые ладони постоянно находились либо на ее тяжелой, налившейся груди, либо бережно оглаживали ее мягкий, пока еще плоский, но уже такой особенный живот.

— Ты прекрасна, Лиля. Ты пахнешь женщиной, пахнешь жизнью, — шептал он ей на ухо по ночам, утыкаясь лицом в ее пышные складки на талии, которые он целовал с каким-то религиозным благоговением. В его глазах она была идеалом, богиней, сошедшей с полотен великих мастеров. Он боготворил каждый лишний сантиметр на ее бедрах, заставляя Лилю наконец-то расцвести и полностью поверить в свою уникальную, зрелую сексуальность.

Прошел месяц. Срок беременности перевалил за семь недель. Тошнота постепенно отступила, уступив место какому-то невероятному, пьянящему приливу чувственности. Лиля чувствовала, как ее гормоны бурлят, превращая ее в податливый, вечно голодный для ласк бутон.

В тот вечер Ратмир вернулся из офиса поздно, уставший после тяжелых переговоров по новому строительному объекту. Он вошел в спальню, на ходу сбрасывая пиджак и ослабляя галстук. Лиля ждала его, сидя на огромной кровати под балдахином. На ней был роскошный пеньюар из тончайшего черного шелка, который Ратмир заказал для нее из Парижа. Ткань едва прикрывала ее монументальные, аппетитные изгибы: тяжелая грудь практически вываливалась из кружевного лифа, а сквозь прозрачный подол просвечивали массивные, сводящие его с ума бедра.