Ратмир, услышав ее крик и почувствовав эти дикие тиски, утробно, по-звериному зарычал. Он сделал несколько последних, глубоких толчков

Он упал на ее пышную грудь, тяжело и прерывисто дыша. Лиля лежала на столе среди хаоса, ее тело мелко подрагивало от пережитого шока, а по щекам текли слезы. Она совершила грехопадение со своим боссом, но впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему живой, желанной и свободной от пепла своего прошлого.

Глава 3. Стыд и поспешный побег

Утро после грандиозного корпоратива холдинга встретило Лилию не просто жестоким похмельем, а удушающим, липким чувством стыда, которое мертвой хваткой сдавило горло. Она проснулась в собственной постели, залитой блеклым светом. Голова раскалывалась так, словно по ней били кувалдой, но физическая боль была ничем по сравнению с тем ментальным хаосом, что царил в мыслях. Лиля смутно, обрывками помнила окончание той безумной ночи. Помнила, как Ратмир сам, своими огромными, на удивление бережными руками помогал ей натянуть нижнее белье, как аккуратно застегивал молнию на ее испорченном вишневом платье. Помнила, как он укутал ее в свое тяжелое кашемировое пальто, пахнущее дорогим табаком и успехом, донес на руках до личного автомобиля и приказал личному водителю доставить ее до подъезда.

На прикроватной тумбочке лежал ее разбитый телефон. Но уведомление можно было разглядеть! :«Отдыхай сегодня, Лиля. Ни о чем не думай. Мы со всем разберемся. Р.А.» .

Лиля спрятала лицо в ладонях, и горячие слезы обожгли ее щеки. Ее тело — то самое тело, которое Виталик заставил ненавидеть, называя «квашней» и «кухонным комбайном», — до сих пор горело от воспоминаний. Она физически чувствовала фантомную тяжесть ладоней Ратмира на своих сочных бедрах. Она помнила, как этот грозный мужчина, мультимиллионер, перед которым трепетали директора крупнейших банков, хрипел от дикого, животного восторга, вбиваясь в нее на дубовом столе.

Ей было безумно, дико стыдно. Как ей теперь возвращаться в офис? Как смотреть ему в глаза? Что он о ней подумает? Что она обычная, легкодоступная секретарша, которая решила прыгнуть в постель к боссу на фоне грязного развода с мужем? Или что она использовала его, чтобы отомстить Виталику? Мысли сменяли друг друга, превращаясь в сплошной кошмар.

В понедельник утром Лиля все же заставила себя прийти на работу. Она наложила тройной слой тонального крема, надеясь скрыть бледность, и затянула волосы в самый тугой, строгий пучок. Но стоило ей выйти из лифта на 32-м этаже, как у кофейного автомата ее уже поджидал Виталик. Бывший муж выглядел подчеркнуто высокомерно, хотя легкая хромота выдавала порез от разбитой вазы.

— О, явилась, — цинично ухмыльнулся Виталик, преграждая ей путь к приемной. — Ну что, как погуляла на корпоративе, корова? Видел, как ты лакала виски у барной стойки. Надеялась привлечь кого-то своим вишневым чехлом? Смешно смотреть. Мой адвокат уже направил иск в суд. Квартиру твоих родителей мы пустим с молотка, так что советую тебе уже сейчас присматривать комнату в коммуналке где-нибудь на окраине. Без меня ты никто, Лиля. Обычный жирный балласт.

Каждое его слово должно было ранить, но Лиля лишь глубже замкнулась в себе. Внутри нее звенела натянутая тетива. Она молча обошла его, не удостоив даже взглядом, и вошла в свою приемную.

Через полчаса тишину разорвал резкий звук селектора. Низкий, бархатный и до боли знакомый голос Корсакова заставил ее вздрогнуть:

— Лилия Владимировна, зайдите ко мне. Сейчас же.

Лиля с трудом сглотнула вставший в горле ком. На ватных ногах, прижимая к груди папку с утренней почтой, она открыла массивную дверь кабинета. Ратмир сидел за своим огромным столом из темного дуба. Тот самый стол... На нем не было ни единой соринки, документы лежали безупречными стопками, словно и не было той ночи, когда они смахнули всё это на пол в порыве дикой страсти.

Увидев ее, Ратмир медленно поднялся. В его строгом сером костюме-тройке он казался монументальным, опасным и невероятно притягательным. Его темные, почти черные глаза мгновенно впились в ее лицо, сканируя каждую черточку, а затем медленно опустились ниже, к изгибам ее бедер под темно-синей офисной юбкой.

— Лиля, садись. Нам нужно поговорить о субботе, — тихо, но с явным собственническим нажимом произнес он, выходя из-за стола и направляясь к ней.

— Ратмир Александрович, пожалуйста... не надо, — Лиля инстинктивно отступила на шаг назад, упираясь спиной в закрытую дверь. Ее пышная грудь испуганно и часто вздымалась под шелковой блузкой. — Пожалуйста, давайте сделаем вид, что ничего не было. Это была чудовищная ошибка. Я была пьяна, у меня тяжелый развод... Вы мой начальник. Это неправильно. Я... я принесла заявление.

Она дрожащими пальцами протянула ему лист бумаги.

— Что это? — Ратмир прищурился, и в его взгляде полыхнула тяжелая, грозовая туча.

— Заявление на отпуск. За свой счет. На три недели, — выдохнула она, не поднимая глаз. — Мне нужно уехать. Разобраться с судами, с документами... со своей головой. Пожалуйста, подпишите. Если вы не отпустите меня, я просто уволюсь прямо сейчас. Я не могу... не могу находиться здесь.

Ратмир остановился в полушаге от нее. Лиля почувствовала, как от него исходит плотная, почти осязаемая волна жара и недовольства. Он тяжело дышал, глядя на ее приоткрытые, подрагивающие губы. Ему стоило титанических усилий не схватить ее прямо сейчас, не сорвать эту блузку и не доказать ей снова, прямо здесь, что случившееся не было ошибкой. Что он бредил ею два долгих года. Но, всмотревшись в ее измученные, полные затаенного страха и стыда глаза, он сдержал своего внутреннего зверя. Он понял, что если сейчас надавит, то сломает ее окончательно. Ей нужно было время, чтобы принять новую реальность.

— Три недели, Лилия, — жестко, чеканя каждое слово, выдохнул он. Он резко вырвал листок из ее рук, подошел к столу и размашисто, черным маркером поставил свою подпись: «Разрешить». — Я даю тебе ровно три недели. Поезжай, решай свои проблемы, лечи свои нервы. Но запомни одну вещь: когда ты вернешься в этот офис, прятаться за должностными инструкциями больше не получится. Свободна.

Лиля кивнула, подхватила сумочку и буквально выбежала из кабинета, чувствуя, как его тяжелый, обещающий взгляд прожигает ей спину сквозь закрывающуюся дверь.

В тот же вечер Лиля собрала один небольшой чемодан, выключила личный телефон и уехала. Она выбрала самое уединенное место, которое только смогла вспомнить — старый деревянный дом своей покойной бабушки в глухой подмосковной деревне, где зимой практически не было дачников. Там не было скоростного интернета, не было шума мегаполиса, а из звуков остался только треск дров в печи и завывание вьюги за бревенчатыми стенами.

Первую неделю Лиля жила как в полузабытьи. Она колола дрова вместе с местным соседом-стариком, топила печь, много спала под тяжелым пуховым одеялом и бесконечно плакала. Она выплакивала свою неудавшуюся семейную жизнь, предательство Виталика, его грязные слова, которые въелись в ее подсознание, как токсичная сажа. Через своего адвоката по короткой связи она узнала, что Виталик беснуется в Москве, пытаясь оспорить права на имущество, но адвокат, нанятый ею за приличные деньги, уверенно держал оборону. Лиля пыталась заглушить в себе мысли о Ратмире, но каждую ночь ей снился один и тот же сон: огромный кабинет, запах бурбона и табака, сильные мужские руки, сжимающие ее полные бедра, и низкий хриплый голос, шепчущий:«Моя... вся моя» . Она просыпалась в холодном поту, чувствуя странную, томительную пульсацию внизу живота.

Однако к началу третей недели ее уединения с ее организмом начали происходить странные, пугающие изменения, которые никак нельзя было списать на простой стресс или деревенский воздух.

Все началось с ее аппетитных, округлых форм. Лиля всегда была пышечкой, ее тело отличалось мягкостью и плавностью линий. Но теперь она начала замечать, что ее роскошная, высокая грудь налилась какой-то непривычной, свинцовой тяжестью. Любимый домашний кашемировый свитер, который раньше сидел на ней свободно, вдруг стал обтягивать бюст до предела. Бюстгальтер врезался в кожу, оставляя глубокие красные полосы. Соски потемнели, став болезненными и настолько чувствительными, что даже легкое прикосновение мягкой хлопковой ткани вызывало у Лили судорожный вздох и глухую, тянущую дрожь во всем теле.