Опасения оказались ненапрасными.

– Милочка! – окликает меня бабуля в запахнутом под самое горло халатике.

– Вы мне? – глупо спрашиваю я оглядываясь.

– Тебе, тебе, – кивает она, благостно мне улыбаясь. – Поди сюда.

– Э-э-э… Я, вообще-то, спешу, – пытаюсь отбрыкаться я от такого общения.

– Я ненадолго.

– Ладно… – опасливо подхожу к ней, сажусь рядом на кресло. – Что вы хотели?

– Мою кошку хотят забрать инопланетяне, – со вздохом говорит бабуля.

– Да вы что! – восклицаю я.

– Да, – подтверждает она. – Я куда только не обращалась. И в горгаз, и в водоканал, и президенту писала…

Президент выпадет как-то из этого списка, но я слушаю не перебивая.

– А они всё травят и травят, – доверчиво сообщает она.

– Кто травит? – теряю нить рассуждения я.

– Соседи, – её блуждающий взгляд, наконец, фокусируется на мне.

– Кого травят?

– Меня, милочка, меня! – причитает бабуля. – Я и в горгаз писала, и в водоканал, и…

– Президенту? – подсказываю я.

– Да, а кошку-то так и не нашли, – вновь вздыхает она.

– Не нашли? – совсем потерялась я.

– Нет. А они всё травят и травят…

Я понимаю, что наш диалог выходит на второй круг, и решаю всё же уйти.

– Мне пора, – говорю я поднимаясь.

– А ты кошку мою найдёшь? – вдруг хватает меня за руку она. – Найди, пожалуйста. Они же её заберут. И где потом искать? Президенту только писать… Найди, пожалуйста.

– Я найду, – беру её за руку, жалею по сухонькой ладошке. – Обязательно найду и покажу её вам.

– Хорошо, милочка…

Я поднимаюсь, оборачиваюсь и вижу Стужева. Он стоит, прислонившись к углу, сложив руки на груди.

– Ничего, что я с ней говорила? – спрашиваю я, подходя к нему.

– Ничего, – глядит на меня как-то странно он. – Она давно одна. Дети к ней не приходят. Отпускать отсюда её нельзя. Она в последний раз газ открыла, хотела с соседями бороться. А кошка уже давно умерла. Старая была. У меня доживала.

– Мне так жаль её, – сдерживая всхлип, зажимаю рот рукой.

Как-то вмиг все мои проблемы не то что поблекли, а просто перестали существовать. Разве важно, что тебя бросил какой-то мужик, если тебя бросили дети? Разве важно, кто тебя предал, если ты всю жизнь будешь искать давно мёртвую кошку, потому что она единственное твоё близкое существо?

– Я хочу подышать, можно? – просительно смотрю я на психиатра.

– Можно, – кивает он. – Иди за мной.

Я семеню за ним, пока он шагает широкими уверенными шагами. Мы останавливаемся возле белой двери без опознавательных знаков. Степан Васильевич заходит в комнату, а я жду в коридоре, не зная, можно ли мне туда. Через минуту он выходит с курткой в руках.

– Надень, – он подаёт мне её, и я легко ныряю в рукава, закутываюсь в уютную одежду.

– Спасибо.

Мы спускаемся по лестнице на несколько пролётов, я даже не считаю, насколько именно. А потом выходим в курилку. Мне сразу это понятно, потому что урна полна окурков, и на утоптанном снегу тоже они. А само пространство дворика едва ли можно назвать большим.

– Только у меня нет сигарет, – говорит он, пристально глядя на меня.

– Мне не нужно, – оборачиваюсь к нему. – Спасибо.

Он только в своей докторской одежде, а я в его куртке. Так что да, тут есть место для благодарности. И он вывел меня сюда, хотя, понятное дело, не должен.

– Почему ты подошла к ней? – спрашивает вдруг он.

– Просто подошла, – пожимаю плечами я.

– Почему?

– Ну… Она выглядела так… Не знаю как сказать, – потерялась я.

– Одиноко? – помогает мне он.

– Наверное…

– А где ты работаешь? – меняет тему он.

– Нигде, – опускаю голову я, ведь теперь, мне кажется, это самой большой моей ошибкой. После замужества за уродом, конечно же.

– Муж был против?

– Да, – мне становится некомфортно в потоке этих вопросов, поэтому я решаю уйти от серьёзности: – Я не дождалась тебя в палате. Теперь буду наказана, как плохая девочка?

– Ты нарываешься, Ангел мой, – усмехается он, не настаивая на дальнейшем обсуждении моей жизни.

– Так и было задумано, – вворачиваю я ответочку его же словам. – Ладно, пойдём, а то ты замёрзнешь.

– Ты обо мне беспокоишься? – вскидывает бровь он.

– Ну как же я могу о тебе не беспокоиться, милый? – делаю шаг к нему. – Я планирую провести с тобой страстную ночь. Будет очень некстати, если ты заболеешь.

– И правда, – низким бархатным голосом говорит он, и по моей коже только от этого голоса пробегают мурашки. – Будет очень некстати.

– Пойдём, – тихо говорю я. – Я хочу тебя поцеловать.

– Ты такая, нетерпеливая, – мурлычет он, придвигаясь ко мне ещё ближе.

– Пойдём, я сказала, – толкаю его в грудь, быстрее него открываю дверь и буквально заталкиваю его в тепло здания.

В тот же момент я оказываюсь прижатой к стене, а он глыбой нависает надо мной.

– Нет, Ангел мой, – он находит мои ладони в длинных рукавах куртки, переплетает наши пальцы, а потом поднимает вверх мои руки, прижимает их к стене у меня над головой. – Будет так, как я сказал.

Он склоняется ко мне медленно, но я не удерживаюсь, встаю на носочки и первая врезаюсь в его губы. Стужев сразу властно углубляет поцелуй, делая его личностным, горячим. Он так скользит языком в моём рту, что у меня внизу живота начинает всё дрожать.

Что же со мной делает этот мужчина!

Поцелуй настолько глубокий, что я в нём задыхаюсь. Настолько огненный, что я в нём сгораю.

Он удерживает мои запястья одной рукой, а вторая забирается мне под куртку, бесстыдно задирает рубашку пижамы и сжимает мою грудь.

– Ах! – не сдержавшись, выдыхаю ему в рот.

– А вот теперь пойдём, – резко отстраняется он от меня.

– Садист и изверг, – констатирую я, шлёпая за ним по ступенькам.

Глава 4

Степан

Мы с родителями переехали в этот дом, когда мне было лет пятнадцать.

Я ходил в школу мимо её дома.

Она тогда тоже только переехала. Я видел, как выгружали её вещи. И как она улыбалась своему мужу. Совсем ещё молодая девчонка лет восемнадцати-двадцати.

Она тогда только вышла замуж.

В то время у неё были пшеничные, будто поцелованные солнцем, завитые на концах волосы, и серые бездонные глаза. Я запомнил их в тот единственный раз, когда она на меня посмотрела.

Я знал, где она живёт. Видел её в окне на кухне. Она любила смотреть на двор и дорогу за ним, оперевшись на подоконник. И я как дурак ходил каждый день и, задрав голову, пялился в её окно. Потом я поступил в мед и так боялся, что однажды приеду, а они с мужем переехали, и больше нет моей незнакомки, которая смотрит во двор, пока я смотрю на неё.

К тому моменту я уже научился почти не ревновать к её мужу. Просто есть и есть. Как неприятное, но всего лишь дополнение её.

В тот день, когда я разглядел её глаза, я приехал с учёбы домой и шёл проверить, на месте ли она? Живёт ли ещё там?

Мы столкнулись возле её подъезда. Кстати, обидно немного, что она меня не запомнила совершенно.

Они с мужем куда-то собирались. Наверное, в гости, потому что она была восхитительна. Довольно яркий вечерний макияж, крупные волны белоснежных локонов, идеально обтягивающее фигуру платье, высокие каблуки… Я застыл, глядя на неё, как сумасшедший. И она тоже замерла, распахнула на меня свои туманные глаза. Сумасшедше красивая. Невозможно далёкая. До дрожи желанная.

Пошёл учиться на психиатра, чтобы понять, что со мной. Нормально ли так желать физически и морально совершенно незнакомого человека. Даже рассказал потом об этом своему наставнику, Андрею Семёновичу. Он меня успокоил, сказал, проблема была бы, если бы я её преследовал.

Только я ведь практически и преследовал. Потому что я устроился работать в больницу, путь к которой снова лежит через её дом.

А потом я шёл на дежурство, смотрел, как всегда, вверх на её окна, потом опустил взгляд вниз и увидел её.