Одним из самых убедительных изображений зла в литературе можно назвать шедевр Джеймса Хогга «Личные воспоминания и признания оправданного грешника», написанный в 1824-м. Для нас здесь особенно интересно, что это работа шотландского автора, и действие книги тоже происходит в Шотландии, пропитанной теми же доктринами, которые окружали Нильсена с детства. Главный персонаж, Роберт Рингим, воспитан в догмах кальвинистского детерминизма и счастлив жить среди богоизбранных людей, пока не встречает незнакомца, под влиянием которого совершает несколько убийств. Незнакомец уверяет его, что избранный Богом не может поступать плохо. Разумеется, это дьявол. Существует ли он вне Рингима, становится ли он Рингимом или же он – персонификация темной стороны самого Рингима? Автор оставляет это на усмотрение читателей, отражая извечные сомнения каждого человека, размышляющего над подобными вопросами. В первой половине книги история Рингима рассказывается от третьего лица, во второй Рингим сам рассказывает обо всем, что с ним происходит.

Первая же страница его рассказа напоминает нам об «изгое» Колина Уилсона и психологическом портрете серийного убийцы как «одиночки», изолированном от остального человечества. Рингим говорит о себе так: «Я родился изгоем в мире, в котором мне суждено было сыграть столь важную роль». Его нравственное воспитание дало ему четкие разграничения между правильным и неправильным, но попутно внушило ему ощущение, что он ничего не стоит: какие бы грехи он ни замаливал, всегда оставалось еще бесчисленное множество других, которые требовалось преодолеть. «С горечью, свойственной юным, я осознал: для меня в этом мире нет надежды» (есть основания предполагать, что дедушка и бабушка Уайты похожим образом повлияли на Нильсена, который отчаялся соответствовать их ожиданиям). В юности Рингима обвинили в том, что он чересчур склонен к обману (боясь того, что его желания обнаружат, Нильсен научился держать свои чувства под замком).

Когда Рингим впервые встречает незнакомца, он совершенно поражен: тот выглядит в точности как он, и его тянет к нему «словно магической силой». Незнакомец утверждает, что лишь при одном взгляде на человека он может «постепенно принять его облик, а принимая его облик, я получаю доступ к самым потаенным его мыслям». Они становятся лучшими друзьями, и под воздействием незнакомца Рингим незаметно для себя начинает меняться. «Я привык считать его продолжением меня самого». Однако его прежние друзья ничего тревожного не замечают: «Они вовсе не полагали меня безумным, даже наоборот: утверждали, что я никогда не говорил прежде с такой страстью, с такой пылкостью, никогда не выражался в столь торжественной и впечатляющей манере». Он все сильнее убеждался, что «Рингимов» существует двое, и эта мысль со временем начала его угнетать.

Затем совершаются убийства, и читателю остается только гадать, совершил ли их сам Рингим (как считают другие персонажи) или же странный незнакомец, притворяющийся им. Или же Рингим и в самом деле сделал свое внутреннее зло внешним, невольно создав этого незнакомца, чтобы оправдать свою вину. Возможно, незнакомец являлся лишь плодом его воображения. Они даже говорят на эту тему между собой: «Правда ли, – спрашивает Рингим, – что у меня две души, которые управляют моим телом по очереди, и одна душа при этом совершенно не знает, что делает другая?» Ответ незнакомца поначалу уклончив: «Твое предположение недалеко от правды, – говорит он и добавляет: – В каждом из нас властвуют две различные природы». Едва ли можно представить более смелую экспозицию для философии дуализма[327].

Остается лишь отметить, что Рингим в конечном итоге приходит в столь глубокое отчаянье от непрекращающейся борьбы внутри, что сам начинает желать смерти, «воображая себя червяком или молью, которую кто-нибудь раздавит, и тогда я смог бы упокоиться с миром». Но Сатане осталась одна последняя победа, один последний грех для искушения, чтобы его добыча признала «определенную долю гордости в своем сердце за то, что его полагали ответственным за эти противоестественные преступления». Рингим получает удовольствие от мысли, что его признания напечатают и опубликуют: наглядное торжество гордыни. Все это мы видим и в Нильсене, который тоже жаждал смерти и с некоторым удовлетворением размышлял о собственной дурной славе, с нетерпением ожидая момента, когда эту книгу напишут и издадут.

Нильсен отличается от выдуманного Рингима тем, что прекрасно осведомлен о деятельности своего «двойника» и потому представляет собой, возможно, даже более подходящий сосуд для сатанинской силы. Сатане изначально требуется нечто существенное, чтобы развратить, а значит, ему необходимо поддерживать чувство морали в человеке как можно дольше, чтобы разрушение его души было абсолютным. Убийца должен отличать правильное от неправильного, должен знать, что поступает плохо, иначе дьявол будет посрамлен. Для убийцы бессмысленно не знать о собственных деяниях, иначе он с таким уже успехом мог бы их не совершать. Раскаяние и искупление грехов ослабляют дьявола – а значит, в таком случае Сатана лишь зря потратит время. Исполнить его замысел и окончательно уничтожить в человеке все хорошее позволяет именно жажда наказания, испытываемая преступником, поскольку, если он получает наказание, то подчиняется власти Сатаны и открыто празднует его триумф. Читатели знают, как часто Нильсен провозглашал, что его нужно наказать и что он готов к мести общества за его преступления. Мы вернулись к тому, с чего начали: «Теперь я знаю, что виноват и должен быть наказан. Что бы суд ни решил, я определенно этого заслуживаю». Дьявол победил.

Возможно, было несколько преждевременно с моей стороны назвать эту главу «Ответами». Люди вроде Нильсена не вписываются ни в одну существующую классификацию, их непостижимая порочность не предусматривает точных определений. В конечном итоге, к глубокому нашему сожалению, человеческий разум поистине непостижим. Люди, подобные Нильсену, сами, как правило, знают о своей уникальности и смотрят на наши попытки загнать их характер в понятные нам рамки со смесью веселья и презрения. Тед Банди говорил: общество хочет верить в четкое распределение людей на плохих и хороших, но стереотипы работают далеко не всегда. Нильсен с упреком писал о желании общественности определить его «типаж». Для такого поведения существуют эгоистичные причины: если бы Нильсена можно было классифицировать, он бы перестал вызывать у публики такой интерес, который целиком зависит от его загадочности. И в то же время приходится неохотно признать: он и Банди правы. Мы можем сколько угодно искать ответы, но не найдем того единственного, который прояснил бы для нас абсолютно все вопросы. Мы так и будем продолжать спотыкаться о пресловутые «подводные камни».

По этим причинам я старался не использовать слово «психопат», которое применяют сейчас повсеместно относительно любого преступника, чьи мотивы нам непонятны. У этого слова имеется столько толкований, что оно утратило свою полезность. Врачи признают: этот термин используется слишком часто, и, кроме того, поставить подобный диагноз официально практически невозможно. Так называемые психопаты могут какое-то время казаться совершенно нормальными – в том числе и для экспертов, поскольку они прекрасно приспособились скрывать свое заболевание и могут годами жить среди нас незамеченными. Человека могут называть психопатом еще до того, как его симптомы начнут привлекать внимание: ярлык обычно предвосхищает официальный диагноз. Таким образом, все мы являемся потенциальными психопатами, но только те из нас, кто совершит нечто ужасное и необъяснимое, получат этот ярлык. Иными словами, данный термин применяется к поступкам, а не к состоянию человека. До ареста никто бы и не подумал назвать Денниса Нильсена психопатом. И как же стоит называть психопата, который совершил психопатический поступок?[328]