Нильсен может пока не знать, что именно вызвало – если и вызвало вообще – «раскол» внутри него, но зато он знает, что это сделало его убийцей, которому нет искупления. «Я не могу больше убивать, – пишет он. – Потому что теперь я знаю о себе и о своем прошлом. Теперь у меня есть подобие личности (хотя и такой, какой я предпочел бы не иметь). Никакие тайны относительно моего разума меня больше не беспокоят. Знать самого себя – все, что человеку нужно».

«Я сожалею обо всем, что сделал в прошлом. Но мы не можем контролировать абсолютно все».

Если преступления Нильсена можно объяснить с точки зрения искажения сексуальных потребностей, это само по себе может обеспечить нам ответ. Прецедентов этому определенно имеется достаточно, и любая опытная проститутка подтвердит, что вариантов сексуальной стимуляции существует практически бесконечное множество. Венгерский убийца Сильвестре Матушка мог испытывать сексуальное наслаждение только при виде столкновения двух поездов, поэтому завел привычку устраивать зрелищные железнодорожные аварии с постоянными (и не имеющими для него значения) смертями пассажиров. Последователи Фрейда могли бы счесть это символическим проникновением – один поезд врезается в другой. «Голый убийца с Темзы» в 1964 году вырывал у убитых им женщин зубы после смерти, чтобы использовать их рот как вагину. Кюртена, как мы уже знаем, стимулировал звук льющейся крови. Уильям Хейренс, чьи допросы в полиции напечатаны в книге «Шесть извращений и шесть преступлений» Дж. М. Рейнхардта, рассказал, что секс вызывал у него больше отвращения, чем убийство, и это искаженное восприятие обострилось до такой степени, что он испытывал оргазм всякий раз, когда проникал в дом через окно, будь то с целью грабежа или убийства[304] (этому тоже можно найти довольно очевидное фрейдистское толкование).

Немного ближе к нашей цели дело Джона Кристи, который убивал ради сексуального акта с трупом убитой женщины, поскольку он не мог получить эрекцию, если тело партнерши двигалось. Похожим образом сержант Бертран из французской армии ходил ночью на кладбища, выкапывал свежие трупы молодых девушек и занимался с ними сексом. «Все мое наслаждение с живыми женщинами ничтожно в сравнении с этим», – писал он. Эта его потребность была столь сильна, что однажды он переплыл ледяную реку, лишь бы добраться до кладбища.

Кристи и Бертран оба отвечают популярному стереотипу о некрофилах (людях, совершающих сексуальный акт с трупом). На самом деле некрофилия не так проста, хотя этот факт не помешал психиатрам упростить ее до очевидного утверждения: «Мотивирующим фактором в некрофилии, – пишет доктор П. Фридман, – является потребность убрать все риски отказа, выбирая объект, который не может оказать никакого сопротивления»[305]. Еще в 1919-м Вульффен разделил проявления некрофилии на три главные категории:

Ни вторую, ни третью категорию к Нильсену не применить. Иногда он действительно держал у себя тела месяцами, но не как коллекционер: он хотел убрать их с глаз долой, пока не настанет момент, когда он сможет от них избавиться. Расчленял же он тела из-за практической потребности избавиться от них, а не из-за своего желания и не ради удовольствия. Кроме того, в его случае не было никакого каннибализма. С другой стороны, есть основания полагать, что он относится к тому же типу, что и Вульффен, к первой категории – убийство из похоти, поскольку для него являлся стимулом сам процесс убийства, а не предвкушение обладания телом.

Очень мало написано по теме некрофилии, еще меньше – о некрофилии гомосексуальной, и подходящие примеры, получившие достаточно внимания, приходится долго искать в глубоких анналах истории преступлений. В Австралии обвиняемым по делу «Государство против Форбса» был двадцатидвухлетний женатый мужчина, у которого случались гомосексуальные фантазии с участием мертвеца. Однажды он вышел из дома с пистолетом, нашел подходящего незнакомца и застрелил его. После он немного поиграл с телом и занялся с ним сексом. Сторона защиты в его случае, как и в случае Нильсена, пыталась доказать, что он страдает от психического заболевания, но суд с этой точкой зрения не согласился. Его рассудок не подвергался сомнениям, и все же: «Если он находился под влиянием девиантных сексуальных желаний, значит, он не мог мыслить трезво, вне зависимости от его психического состояния». Комментарий самого Форбса тоже звучит знакомо: «Не думаю, что меня могло бы что-нибудь остановить. Я обезумел от ощущения собственной власти. Он был в моей власти, и ничто не могло меня остановить»[306].

Жертвой в другом австралийском деле, «Государство против Исаакса», стал девятилетний мальчик, чей анус был широко открыт, что указывало на проникновение в него уже после начала трупного окоченения. И опять-таки, итог суда вышел удовлетворительным только в юридическом смысле, поскольку попытка найти для обвиняемого подходящий психиатрический ярлык не увенчалась успехом. Похоже, некрофилия как психическое расстройство находится за пределами понимания закона, и судебные архивы демонстрируют, что большинство некрофилов суд считал «нормальными» и решал их судьбу соответственно.

Две ошибки, как правило, искажают наше понимание некрофилии. Первая – это считать ее по большей части сексуальной девиацией, в то время как на самом деле она скорее связана с извращенным желанием власти: именно свобода делать с телом что угодно приносит таким людям удовольствие, как демонстрирует комментарий Форбса, и любое сексуальное удовольствие само по себе – здесь лишь дополнительный бонус. Большинство убийц из похоти похожим образом говорят о своей потребности в убийстве, чтобы удовлетворить непреодолимую жажду власти: их способность сопротивляться этой жажде столь слаба, что все попытки рушатся еще в самом начале. Другой ошибкой является приравнивать некрофилию к жестокости и садизму. Даже Краффт-Эбинг[307] не избежал этой ошибки: он писал, что некрофилия – это ужасное проявление садизма, но Молл поправлял его, что на деле некрофилы не причиняют никакой боли[308]. Здесь есть тонкий нюанс. Садист тоже заинтересован скорее во власти, чем в сексе (творчество маркиза де Сада наполнено восхищением властью, и сексуальные извращения для него – скорее случайные средства для достижения этой цели), но садисту нужно, чтобы жертва подтверждала его власть криками боли. Некрофил, с другой стороны, заинтересован в трупах именно потому, что они пассивны, не могут кричать или протестовать другим образом. Как следствие, садист может пытать и убивать медленно, чтобы продлить удовольствие, в то время как некрофил убивает быстро и безболезненно, чтобы как можно быстрее заполучить желанный труп. Кюртен был садистом, Нильсен же – некрофилом, и хотя оба они убивали из похоти, получая наслаждение от эгоистичного удовлетворения своей жажды власти, делали они это по-разному. Можно даже сказать, что некрофил – это трусливый садист, или же садист-с-совестью, поскольку он не выносит напоминаний о том, что совершает насилие: его жертва должна молчать. Нильсен и сам писал: «Моя слабость – в трусости»[309].