Нильсен был чрезвычайно подозрителен, демонстрировал параноидальную реакцию в обстоятельствах, требующих быстрого принятия решений, и «грандиозную» жажду внимания. Он постоянно нуждался в том, чтобы окружающие интересовались им и его точкой зрения. Доктор Маккейт предположил, что это может служить подсказкой в поисках мотива: жертвы не обращали на него достаточно внимания и не прислушивались к его ценному мнению:
– Они заплатили высокую цену за свое безразличие.
Наконец, доктор Маккейт коснулся вопроса нарушенного самовосприятия обвиняемого и его привычки к «деперсонализации». По всей видимости, он вполне способен был осуществлять направленную деятельность, при этом не полностью ее сознательно контролируя: он воспринимал себя как бы со стороны, как бывает у людей, страдающих лунатизмом. В психиатрии для этого невроза есть специальное название – «диссоциация».
Перекрестный допрос доктора Маккейта начался в среду и продолжался большую часть четверга, 27 октября. Для Алана Грина не составило труда зародить сомнение в точности употребления психиатрических понятий, поскольку для непосвященных они казались туманными и уклончивыми. На чем, в конце концов, был основан диагноз доктора Маккейта? Только на рассказах самого обвиняемого и на его манере речи. Имелись ли какие-либо доказательства этого «глубокого неадекватного поведения» у Нильсена до его первого убийства в 1978-м? Свидетель не мог на это ответить. Имелись ли какие-то доказательства «замедленного или остановившегося умственного развития»? Наоборот: уровень интеллекта Нильсена был даже выше среднего, но доктор Маккейт настаивал, что этот юридический термин для него как для психиатра слишком узок. Ему требовался термин, который касался бы замедленного или остановившегося развития личности — а это как раз случай Нильсена. После консультации с адвокатом и судьей было решено, что понятие «личности» следует включить в это определение, но и это не слишком помогло: судья вмешался с вопросом, что именно доктор в данном случае подразумевает под словом «личность». Когда свидетель ответил «характер», судья Крум-Джонсон ответил сухо:
– Я догадывался, что вы так скажете.
В связи с двумя историями, которые доктор Маккейт поведал суду, прокурор Грин спросил:
– Вы считаете, что каждое слово в этих историях основано на фактах?
Свидетель не соглашался дать на это короткий ответ, несмотря на то что его спрашивали об этом три раза, пока судья не вмешался снова:
– Так правда это или нет? – спросил он. – Каков ваш ответ?
На что доктор Маккейт ответил:
– Весьма маловероятно.
Мистер Грин продолжал составлять каталог лжи, рассказанной Нильсеном, желая доказать, что Нильсен в принципе постоянно говорит неправду. Например, Полу Ноббсу Нильсен сказал, что свой шрам он получил в Северной Ирландии, хотя на деле он являлся результатом операции на желчном пузыре, а японцу он говорил, будто был женат[272].
Цитируя самого Нильсена, прокурор резюмировал: ему удалось отбросить мысли об аморальности своих поступков. Он призвал доктора Маккейта согласиться с тем, что если «подавить» – это действием не всегда намеренное, то «отбросить» – явно требует сознательного усилия. Свидетель неохотно согласился, что это так. Грин также утверждал, что Нильсен демонстрировал находчивость, хитрость и рациональность, однако свидетель возразил, что эти слова не совсем верны и он предпочел бы более корректную формулировку. Затем мистер Грин предположил, что разделение поведения и ментальных функций, о котором упоминал доктор Маккейт, означало только, что Нильсен был «хорошим актером». Становилось ясно, что противостояние юристов и психиатров – это давняя судебная традиция. В какой-то момент прокурор наклонился к свидетелю и сказал ему:
– Знаете, вам стоит как следует пробудить свой разум, чтобы наконец поставить диагноз.
Затем мистер Грин представил несколько примеров хитрости Нильсена и его умения внушать доверие. Например, тот никогда не говорил напрямую, что приглашал людей в свою квартиру, используя вместо этого нейтральные термины, и все же инициатива должна была исходить именно от него. Якобы таким образом Нильсен хотел показать полиции, что вовсе не собирался убивать тех, кого к себе приводил. Он даже заставил Ноббса и Стоттора поверить, что ничего ужасного с ними не случилось. Он позволил ножам Мартина Даффи заржаветь, прежде чем выбросить их, и забрал вещи Даффи из камеры хранения на станции Юстон. Он сумел остановиться однажды посреди процесса удушения, продемонстрировав тем самым, как далеко он готов был зайти в своей власти над жизнью и смертью. Он был способен контролировать себя и воздерживаться от убийства, когда ему этого хотелось, а значит, и убивал по своему желанию. Доктор Маккейт не согласился, указав на то, что Нильсен, как ни удивительно, мог припомнить малейшие физические аспекты своих жертв, но почти ничего не помнил о том, какими они были личностями. Для него они были лишь объектами, которым он приписывал разного рода воображаемые качества, что указывало на странную деперсонализацию.
Прокурор Грин провел свидетеля через описание Нильсеном четырех убийств, чтобы доказать осознанность и намеренность этих действий. Самыми значимыми здесь были долгие и болезненные воспоминания об убийстве Гвардейца Джона и будничное убийство Малькольма Барлоу. Нильсен, в квартире которого оказался потерявший сознание эпилептик, утверждал, что у него просто имелась проблема, и он ее решил. Целых двадцать минут он раздумывал, что делать. Доктор Маккейт согласился, что в этом случае он не видит доказательств деперсонализации и диссоциации.
– И все же вы утверждаете, что в тот момент его вменяемость была ограничена? – спросил Грин. – Ох, да бросьте, доктор! – закричал он. – Отвечайте на мой вопрос!
Перекрестный допрос запутал всех в итоге еще больше. Прокурор Грин спросил, придерживается ли все еще свидетель своего убеждения, что вменяемость обвиняемого была ограничена во время всех шести убийств. Маккейт не хотел использовать подобные формулировки, так что судья велел прокурору задать вопрос снова. Маккейт ответил, что обвиняемый страдал от психического расстройства, которое серьезно влияло на его мышление. Мистер Грин задал свой вопрос в третий раз.
– Надеюсь, так понятнее, – сказал он. – Вы сами как полагаете, ограничена у него была вменяемость или нет?
– Я не могу на это ответить как свидетель-эксперт, – отозвался доктор Маккейт. – На это может ответить только суд.
– Я настаиваю, доктор, – продолжал прокурор.
Его поддержал судья, сказав свидетелю:
– Вы же эксперт. Почему вы не можете ответить?
Доктор Маккейт продолжал повторять, что он не может сказать, была ли ограничена вменяемость подсудимого, поскольку это юридический термин, который должен определить суд на основе психиатрической экспертизы о психической ненормальности обвиняемого.
– Останется ли ваш ответ прежним по вопросу всех шести убийств? – спросил судья Крум-Джонсон.
– Да.
– Другими словами, вы отказываетесь отвечать?
– Да.
Начав свои показания с утверждения об ограниченной вменяемости обвиняемого, доктор Маккейт в итоге вынужден был отступить и, по сути, признаться, что он не может судить об этом, поскольку это не в его компетенции. Юристы и психиатры явно говорили на разных языках.
Доктор Патрик Голлвей был вторым свидетелем защиты. Он начал речь с заявления, что обвиняемый страдал остановившимся развитием личности (хотя и не в плане интеллекта), что значительно влияет на его ответственность за свои действия.
Источником проблем Нильсена служило особое заболевание, которое доктор Голлвей специально изучил. У него имелось непроизносимое название: «пограничная ложная личность, или псевдонормальное нарциссическое расстройство личности», – но доктор Голлвей, помня о нетерпеливости судьи и присяжных, согласился называть это «синдромом ложной личности». Отличительной чертой данного синдрома было сочетание параноидальных и шизоидных элементов и кажущееся нормальным функционирование личности. Голлвей настаивал, что поскольку Нильсен мог вести себя нормально и при этом вполне искренне, то большую часть времени он способен был удерживать эти шизоидные проявления в узде. Однако напряжение, рожденное этим конфликтом, вызывает периодические срывы, когда шизоидные черты берут верх. Эти срывы демонстрируют схожие характеристики: внезапные, эпизодические, беспричинные, насильственные, псевдосексуальные, – и поэтому не воспринимаются в качестве нормальных проявлений личности. Эмоциональное ощущение себя самого и других в такие моменты существенно изменяется[273].
