Нильсен вспоминает, что Мартин Даффи тогда выпил с ним только две банки пива в их совместный вечер. После этого юноша отправился спать.
Помню, как сел на него верхом (его руки, должно быть, застряли под одеялом). Я душил его со всей силы, в полной темноте – только один настенный светильник горел внизу. Сидя на нем, я почувствовал, как моя задница намокает: его моча просочилась сквозь одеяло и ткань моих джинсов. Когда он полностью обмяк, я оттащил его за ноги к краю платформы и начал спускаться. Взвалил его к себе на плечо и отнес вниз. Он был без сознания, но все еще жив. Я положил его на пол, наполнил кухонную раковину водой, подтащил его туда и сунул его голову в воду, удерживая его так, наверное, минуты три-четыре. Затем я взял его на руки и отнес в комнату. Снял с него носки, джинсы, рубашку и нижнее белье. Отнес его в ванную. На этот раз я залез в ванну вместе с ним, уложив его сверху. Я вымыл его. Хотя мы оба были мокрыми, я каким-то образом сумел вытащить его скользкое тело и взвалить на плечо, чтобы отнести в комнату. Посадил его там на стул и вытер нас обоих. Я уложил его на кровать, но не стал укрывать одеялом. Он все еще был очень теплый. Я стал разговаривать с ним и сказал ему, что никогда еще не видел столь молодо выглядящего тела. Я целовал его и обнимал. Я мастурбировал, сидя на его животе. Временно хранил его в шкафу. Два дня спустя, когда я заглянул в шкаф, он успел жутко раздуться. Так что он отправился прямиком под половицы.
Нильсен выбросил ножи Даффи, но сперва позволил им заржаветь.
Билли Сазерленд был алкоголиком из Эдинбурга, за плечами которого осталась исправительная школа и тюрьма. Его руки, плечи и грудь были покрыты татуировками. На костяшках пальцев татуировки складывались в слова «ЛЮБОВЬ» и «НЕНАВИСТЬ». В Шотландии у него имелась девушка, он успел стать отцом, однако в Лондоне он вел почти цыганскую жизнь, никогда не задерживаясь в одном месте, и спал с мужчинами за деньги. Он не чурался воровства, когда возникала такая необходимость. В «Сохо-Проджект» о нем знали. Где бы он ни находился, он везде поддерживал связь со своей матерью в Шотландии, и именно она сообщила о его пропаже в полицию и в Армию спасения, когда он внезапно перестал выходить с ней на контакт (список пропавших включал сорок человек по имени «Билли Сазерленд»). Он встретил Денниса Нильсена в пабе на площади Пикадилли, и оттуда они устроили совместный поход по барам, закончив на Чаринг-Кросс-роуд. Нильсен заявил, что сыт по горло прогулками, и хотел бы пойти домой. Он спустился в метро на станцию «Лестер-сквер» и купил себе билет, затем обернулся и обнаружил, что Билли Сазерленд стоит у него за спиной. Тот сказал, что ему некуда пойти, и Нильсен, с явной неохотой купив билет и для него, привел его к себе на Мелроуз-авеню. Сазерленду было двадцать семь.
Нильсен не помнит точно, как именно убил этого человека, – только то, что задушил его спереди и что утром в его квартире обнаружилось мертвое тело.
Малькольму Барлоу было около двадцати четырех, но выглядел он гораздо моложе. Большую часть своей жизни он провел в приемных семьях или в больницах для душевнобольных. Его родители умерли, и у него не было друзей. Он страдал от эпилепсии и мог, когда того требовал случай, даже вызывать у себя припадок, чтобы надавить на жалость. Другим его методом получения внимания была ложь. Он обладал разрушительной натурой, и с ним крайне нелегко было справиться: никто не мог терпеть его присутствие долго. Он был готов на что угодно ради денег, включая секс с мужчинами и шантаж. Он жил в хостелах или с теми, кто соглашался подобрать его с улицы. Родом он был из Шеффилда, где жил приписанный к нему инспектор по надзору, с которым он периодически выходил на связь, появляясь в самых разных уголках страны. Хотя ума он был небольшого, в системе условно-досрочного освобождения он разбирался, как настоящий профессионал и никогда не пропускал нужную дату для отметки. В сентябре 1981-го он отметился из лондонского офиса.
17 сентября 1981 года в 7:30 утра Деннис Нильсен вышел из квартиры и направился на работу. Малькольм Барлоу сидел на тротуаре, прислонившись спиной к садовому забору через несколько домов от него. Нильсен спросил, в порядке ли он и нужна ли ему помощь. Барлоу сказал, что всему виной таблетки, которые он принимает, и что ему трудно стоять. Нильсен сказал, что ему следует обратиться в больницу и, наполовину поддерживая его, привел его к себе в квартиру, где налил ему чашку кофе. Затем он дошел до телефонной будки на Кендал-авеню (оставив Барлоу в квартире присматривать за собакой) и набрал «999», чтобы вызвать «Скорую». «Скорая» приехала через десять минут и увезла Барлоу в больницу «Парк-Роял».
На следующий день, 18 сентября, Малькольма Барлоу выписали из больницы, и он, как обычно, связался со своим инспектором по надзору. Затем он отправился к дому № 195 на Мелроуз-авеню и сел на пороге, ожидая, пока Нильсен вернется с работы. Нужный дом он нашел не сразу, так как думал, что ищет дом № 295, а не 195. Когда Нильсен увидел его, то сказал: «Ты должен быть в больнице», – на что Барлоу ответил, что он уже в порядке и его выписали. «Что ж, тогда заходи», – уступил Нильсен.
Нильсен приготовил ему ужин и сел смотреть с ним телевизор. Потом начал пить, и Барлоу попросил налить и ему, в чем Нильсен ему сперва отказал на том основании, что алкоголь лучше не смешивать с медикаментами, которые он принимает. Но Барлоу настаивал, что пара стаканов ему не повредит, так что Нильсен уступил. «Пусть это будет на твоей совести», – сказал он. Барлоу выпил как минимум два стакана «Бакарди» с колой, после чего уснул на диване. Через час Нильсен попытался разбудить его, похлопав по щекам, но тот не проснулся – спал слишком крепко. Нильсен подумал, что придется снова вызывать «Скорую», и ждал еще двадцать минут, прежде чем принял решение. «Очень жаль, что он тогда нашел меня снова», – писал он позже.
Решение убить Малькольма Барлоу после взвешенного размышления впоследствии стало одной из самых трудных проблем, с которыми столкнулись психиатры на суде: тем самым он продемонстрировал свою способность убивать намеренно и хладнокровно, чему нет и не может быть оправданий. Барлоу был убит только потому, что его присутствие Нильсену мешало.
Я обхватил его шею руками и сильно сдавил. Так я держал его примерно две или три минуты, потом разжал хватку. Я не проверил, но решил, что он уже мертв… Я допил свой стакан, выключил телевизор и улегся обратно в постель. На следующее утро мне не особенно хотелось возиться с половицами, так что я оттащил его в кухню, затолкал в шкафчик под раковиной и закрыл дверь. Потом пошел на работу.
Малькольм Барлоу был последним, кто умер на Мелроуз-авеню. Еще примерно от шести тел ему требовалось избавиться окончательно. Всего семь человек умерло между сентябрем 1980-го и сентябрем 1981 года, и личности большинства из них можно установить разве что по смутным физическим характеристикам из описаний Нильсена – например, скинхед с татуировкой «РЕЗАТЬ ЗДЕСЬ» вокруг горла (что было не так-то легко отследить – сотни людей в Лондоне носят похожие татуировки), длинноволосый хиппи или истощенный молодой человек, чьи ноги поднимались и опускались циклическими движениями, пока он умирал.
Тело скинхеда было подвешено за запястья, одежда срезана ножом, а позади него был поставлен таз с теплой мыльной водой. Нильсен вымыл его, высушил полотенцем и взял с собой в постель, где мастурбировал между его бедер без проникновения.
Другую анонимную жертву Нильсен помнит более подробно, и этот инцидент стоит привести здесь отдельно, поскольку он проливает свет на психическое состояние убийцы, его мотивы и наступившее после убийства спокойствие:
Пьяные и голые, мы забрались с ним на деревянную платформу с кроватью. Потом я помню, как сидел на нем верхом: колени упирались в постель по обеим сторонам от него, а голова – в потолок. Я сжимал руками его шею и, помню, все хотел рассмотреть во всех деталях, как он сейчас выглядит. Он не сопротивлялся. Я встал, дрожа, и чуть не упал с лестницы. Я включил свет во всей комнате и успокоил Блип, чтобы она продолжала спать. Я поставил стул рядом с лестницей и забрался обратно. Сорвал с него одеяло и потянул его за лодыжки, пока он не свесился с кровати наполовину. Потом встал на стул и взял его теплое, обмякшее, обнаженное тело на руки. Спустился со стула и увидел свое отражение в зеркале в полный рост. Я просто стоял там и смотрел на себя в зеркале, с обнаженным юношей на моих руках. Его голова, руки и ноги безвольно свешивались вниз, и он казался спящим. Я чувствовал тепло его кожи. У меня началась эрекция, сердце забилось быстрее, мои подмышки вспотели. Я поставил его ноги на пол и, сменив позицию, взвалил его бессознательное тело себе на плечо. Помыл его в ванной и усадил его, капающего на пол водой, на крышку унитаза, пока принимал ванну сам. Это был акт очищения его и, как я теперь понимаю, заодно меня самого. Я отнес его в комнату и усадил его влажное тело на стул. Его голова запрокинулась назад. Я осторожно вытер его тело банным полотенцем, и в прохладе комнаты от него поднимался пар (когда я двигал его или носил на руках, из горла его выходил воздух, словно он дышал). Его волосы все еще были мокрыми. Снова взвалив его на плечо, я поднялся с ним по лестнице и уложил его в кровать. Я надел на него носки, мою футболку и белье. Я укрыл его и лег с ним рядом, не одеваясь, поверх одеяла. Выкурил сигарету и выпил немного. На фоне играла кассета Коупленда «Фанфары для обычного человека». Я плакал. Я забрался в постель и обнял его. Я шептал ему: «Не волнуйся, все хорошо, спи». Музыка кончилась. Я ласкал его тело, симулируя соблазнение. Я прижал его к себе, так, чтобы мой пенис был зажат между его бедрами. Снял с него трусы и накрыл его одеялом. Взял его гениталии в одну руку и стал мастурбировать себе другой… Потом я вытер его бумажным полотенцем и заснул с ним в объятиях. Помню, что утром первым же делом подумал: «Это совершенно нелепо», – и оттолкнул от себя его холодное тело.
Я хранил его так еще неделю, прежде чем положить под половицы. Вставая утром, я сажал его, обнаженного, в шкаф, и уходил на работу. На работе я совсем о нем не думал, вспоминал, только возвращаясь домой. Дома я надевал джинсы, включал телевизор. Кормил Блип и кошку. Открывал шкаф и доставал тело. Мыл его. Одевал его и сажал перед телевизором в кресло рядом со мной. Я брал его за руку и говорил с ним о своем дне, делился циничными замечаниями о телевизионных передачах. Блип находила себе уютный уголок и вела себя как ни в чем не бывало. Наверное, жизнь для собаки означает что-то теплое. Я также сажал его [тело] на подлокотник своего кресла и обнимал его так, надежно удерживая. Клал его на стол и раздевал его – носки я всегда снимал последними. Я внимательно и медленно осматривал каждый сантиметр его тела. Переворачивал его на живот и осматривал его со спины. Его обнаженное тело меня завораживало. Помню, меня приводила в восторг мысль, что я полностью контролирую это прекрасное тело и единолично им владею. Я мял его ягодицы и удивлялся, что он никак на это не реагирует… Меня завораживала тайна смерти. Я шептал ему на ухо, потому что верил: на самом деле он все еще слышит меня. Я проводил пальцами по его телу и изумлялся гладкости его кожи. Но даже если он и в самом деле был еще в какой-то степени жив, то пенис его был безошибочно мертв. Он выглядел таким маленьким и незначительным. Я держал его перед собой, стоя перед зеркалом в полный рост и обвив его руками. Я часто держал его в объятиях и думал, что при жизни его, должно быть, никогда так не ценили… Через неделю я сунул его под половицы. Еще через три дня я достал его оттуда – только один раз. Я хотел, чтобы он лежал там, внизу, на постели из белых роз.
