И вот, гораздо более быстрыми темпами, чем когда-либо прежде, наш брак снова шел на спад. Между нами стали возникать ссоры, и время от времени, чтобы сбежать из дома, который, казалось, горел от напряженной атмосферы, Джефф, как позже рассказывал мне Дейв, выходил во двор и бил по деревьям ветками, которые собирал на земле.

Однако в моем присутствии, а также в присутствии своей матери Джефф демонстрировал, по существу, пассивное поведение. Например, весной его выпускного класса в средней школе мы вполне по-взрослому поговорили о его планах на будущее. Я сказал, что скоро он будет предоставлен сам себе, и ему пора начать предпринимать шаги в сторону этой приближающейся независимости. Зашел разговор о колледже, и, пока я перечислял различные места, в которые ему следует подать заявление, он просто кивал. Мы попали в какой-то бесконечный цикл. Как и всегда, то, что я говорил, им было на словах принято, а на деле забыто. Между нами образовалась непреодолимая дистанция, невозможность говорить напрямую друг с другом. Передо мной была пустая пассивная маска, которую мир позднее узнал как единственный образ моего сына.

В августе 1977 года умер отец Джойс, и когда она вернулась с похорон, сказала мне, что когда она увидела его мертвое тело, то почувствовала, что наш брак, безусловно, тоже мертв. Позже я узнал, что в то время у нее развивался роман.

Наконец-то все было кончено. Джойс инициировала развод. Я подал заявление несколько позже, и вскоре после этого началась борьба за опеку в отношении Дэвида, который был еще ребенком, в то время как Джеффу было почти восемнадцать лет.

В конце концов Джойс получила право опеки над Дэвидом, а мне было предоставлено право посещения по выходным. Была заключена договоренность, что Джойс продаст мне дом, в котором мы жили с осени 1967 года. Однако будет продолжать жить в нем вместе с Джеффом и Дэвидом, а я сниму комнату неподалеку в мотеле в Огайо.

Бракоразводный процесс и борьба за опеку сильно истощили меня. В сорок два года я чувствовал себя стариком. Хуже того, я чувствовал, что потратил бо́льшую часть своей жизни, борясь за спасение брака, который должен был признать обреченным с самого начала.

В таком вот состоянии изнеможения и самообвинения, примерно за три месяца до окончательного оформления развода, я познакомился с тридцатисемилетней женщиной по имени Шари Джордан. Она работала менеджером по персоналу в небольшой компании на востоке Кливленда.

Отношения развивались быстро. В каком-то смысле, я полагаю, мы были двумя одинокими людьми. Конечно, я был полностью дезориентирован разводом. Как и многие мужчины в таком состоянии, особенно те, кто считал семейную жизнь личным достижением, я будто блуждал в тумане. Внезапно у меня никого не осталось. Моя жена и дети жили в другом доме, в то время как я поселился в местном мотеле. Моя жизнь казалась мне, мягко говоря, довольно унылой. Я чувствовал, что тону. Излишне говорить, что Шари пришла в мою жизнь, протянув мне спасательный круг.

В значительной степени мы были совершенно разными людьми, но в положительном, а не в отрицательном смысле. Там, где я был наивен в человеческих отношениях, Шари была проницательна. Там, где у меня была склонность избегать конфликтов, Шари быстро вступала в них, особенно когда дело доходило до защиты себя или кого-то другого. Она насквозь видела подоплеку вещей, остававшихся для меня непроницаемыми, и ее эмоциональный диапазон был намного шире моего собственного. Она могла чувствовать больше, чем я, но я не уверен, что она понимала это про себя в то время. Оставшись почти ошарашенным своим разводом, блуждая в тумане его последствий, я, должно быть, выглядел ужасно уязвимым для нее. В конце концов, я потерял почти все, и в таком состоянии я должен был выглядеть раненым и брошенным на произвол судьбы, маленьким мальчиком, потерявшимся во время шторма.

Но чего Шари не знала, так это того, что по своему складу я на самом деле был почти полностью рациональным человеком. Она увидела только ранимого мужчину, который, должно быть, казался чрезвычайно чувствительным и покладистым. Она могла не разглядеть другую, более тревожную часть меня, которая была не очень эмоциональной и в основе которой лежало странное оцепенение.

До поры я сам не обращал внимания на эту часть своей натуры. Но теперь, когда я мельком вижу фотографию Джеффа в книге или по телевизору, я задаюсь вопросом, насколько близко я подошел к тому состоянию мертвенности и эмоциональной безжизненности, до которого наконец опустился мой сын. Я смотрю на его лицо, особенно на фотографиях, сделанных во время суда, и не вижу в нем никаких чувств, никаких эмоций, только ужасную пустоту в его глазах. Я слушаю его голос, описывающий немыслимые поступки. Монотонный, без акцентов на каких-либо вещах, лишенный эмоций. Я вижу своего сына и думаю: «Неужели я такой же?»

Мой сын убил свою первую жертву летом 1978 года. К тому времени, конечно, я уже не жил в доме на Бат-роуд.

Чтобы поддерживать связь со своими сыновьями, особенно с Дейвом, которому было всего двенадцать, я часто звонил домой. Обычно я разговаривал с Дейвом, но порой и с Джеффом.

Внезапно, в августе, на эти звонки никто не ответил. Я звонил каждый день целую неделю, но ответа по-прежнему не было. Я стал часто проезжать мимо дома, и когда по прошествии трех дней я даже не увидел машину Джойс на подъездной дорожке, решил, что у меня нет другого выбора, кроме как проверить дом.

Шари была со мной в тот день, но осталась в машине, пока я направлялся к входной двери.

Я постучал в дверь, и через мгновение Джефф приоткрыл ее наполовину. Он выглядел несколько смущенным, как будто его застали врасплох.

– Где мама? – спросил я. Джефф, казалось, не был готов ответить на мой вопрос.

– А где Дейв?

И снова Джефф не ответил.

Заглянув в дом, я вдруг заметил, что Джефф был не один.

– Кто там внутри? – сказал я, проходя мимо Джеффа и входя в дом.

Джойс и Дейва не было, но по дому слонялись какие-то странные подростки, знакомые Джеффа. Они казались несколько не в себе.

Я велел им выметаться и насел на Джеффа.

– Где Дейв и твоя мать? – потребовал я ответа.

– Ушли, – ответил Джефф. – Съехали.

– Куда съехали?

– Не знаю.

– Ты хочешь сказать, что она не вернется?

Джефф только пожал плечами.

Я продолжал расспрашивать его, но Джефф стоял на своем. Он твердил, что не знает, куда подевались Джойс и Дейв, и хотя я продолжал давить на него, он не добавил ничего, кроме того, с чего начал: «Они съехали».

К тому времени Шари вошла в дом, и ее первое знакомство с Джеффом вышло не очень приятным. Почти сразу же, как она скажет позже, она уловила его несчастье. Глядя на Джеффа, она видела молодого человека, который, казалось, потрясен разводом, пристыжен и смущен бардаком в своей семье. «Потерянный маленький мальчик», как позже она опишет его.

Несколько минут, пока я продолжал расспрашивать Джеффа, она ходила по дому. Как она обнаружила, он был не в очень хорошем состоянии. Еды было очень мало, а холодильник сломался. В гостиной она обнаружила круглый деревянный кофейный столик, на котором мелом была нарисована пентаграмма. Она позвала меня посмотреть. Я ничего не понял – только позже узнал, что Джефф увлекался спиритизмом, чтобы связаться с мертвыми.

Не желая, чтобы Джефф оставался один, я сразу же вернулся в дом. Шари въехала со мной. В тот день, когда мы переехали, Джефф был очень вежлив и предупредителен. Учитывая тот факт, что другая женщина переезжала в дом, в котором Джефф жил со своей матерью, Шари нашла его очень добрым и отзывчивым. Казалось, он был рад моему возвращению и очень старался быть приятным во всех отношениях.

Мы с Шари поселились здесь, надеясь создать свой дом. Какое-то время казалось, что все идет довольно хорошо. Затем, довольно внезапно, все изменилось.