– Что ж, тогда я приготовлю что-то более подходящее, – пообещала Лидия.

Жителям Надьрева больше всего нравились воскресные дни перед сбором основного урожая. Молодые крестьяне, которые летом неделями жили в поле, вернулись домой и теперь могли проводить воскресенья, ухаживая за любимыми девушками. Кроме того, согласно заведенной традиции, по воскресеньям молодые замужние женщины навещали своих родителей. В хорошую погоду целые семьи отправлялись на совместные прогулки либо вниз вдоль реки, либо по улице Арпада. В эти теплые осенние дни жизнь в деревне била ключом.

В полдень Лидия вышла из своего дома и направилась через дорогу к дому Розы. Она держала перед собой чугунный котелок, тонкая ручка которого впилась ей в пальцы. Увесистый котелок был плотно закрыт чугунной крышкой. Лидия решительно шагала в окружении кошек, привлеченных ароматом из котелка, заботясь о том, чтобы из него ничего не пролилось и чтобы животные не наелись расплескавшихся остатков вместе с настойкой, которую она добавила в свою стряпню. Лидия не была уверена в том, кто никто из ее соседей за ней не наблюдал, однако твердо знала, что принести утиный суп в дом соседки в обеденный перерыв в воскресенье являлось достаточно обычным делом, на что вряд ли кто-нибудь мог обратить внимание.

Лидия поднялась на крыльцо дома Розы и, освободив одну руку от котелка, постучала в окно. В нем появилось лицо Розы, и мгновение спустя она уже стояла в дверном проеме.

– Это для твоего мужа, – сказала ей Лидия.

По воскресеньям после обеда Хенрик Мишкольци обычно выходил из своего дома около трех часов дня со своим альтом в руках. На нем, как правило, были белая блуза с красным жакетом и черная шляпа с эффектным круглым ободком, что делало ее похожей на блюдце. Мишкольци и его трио каждую неделю выступали в корчме, исполняя «чардаш» для молодежи. Танцы начались в четыре часа, но Мишкольци любил приходить туда пораньше, чтобы разогреть пальцы и распеться.

В это воскресенье он уже совсем было собирался идти в корчму, когда его позвали в дом Розы Калош (Хенрик еще не привык думать о Розе как о супруге Холибы). Роза сама пришла за ним, сообщив, что Карл умоляет позволить ему послушать музыку. Именно поэтому Мишкольци оказался сейчас в ее доме.

Комната Карла была битком набита различными вещами. Его пожитки были свалены вдоль стен, оставляя лишь узкий проход между кроватью и дверью. В помещении стоял тошнотворный запах. Окно выходило во двор, и Мишкольци мог видеть Розу, которая ухаживала за своим садом.

Хенрик прижался подбородком к своему инструменту. Прикосновение дерева к его щеке было для него таким же привычным, как поцелуй жены. Он прижал к струнам пальцы, кончики которых затвердели и покрылись мозолями с тех пор, как он еще мальчиком научился играть.

Карл просить исполнить песни одну печальнее другой, и Мишкольци не мог отказать ему в этой просьбе. Карл пытался подпевать. Его голос был слабым и прерывающимся, однако Мишкольци находил в этом определенную красоту и старался играть так, чтобы Карл мог слышать себя.

Цибахаза Вторник, 7 октября 1924 года

Доктор Цегеди-младший поставил лампу на свой стол и поднес руки поближе к ее теплому пламени. Ночью в его кабинете стало очень холодно. Сквозняки задували из-под двери, и перестать мерзнуть можно было, только разведя огонь в печке. Однако доктор никогда не утруждал себя обогревом кабинета ни по утрам, когда отправлялся на прием в деревни, ни даже с наступлением осенних холодов.

Доктор поплотнее запахнул пальто, опустил жесткую ручку своей переносной медицинской сумки и расстегнул на ней застежку. Сумка все еще была прочной, но ее кожа уже начала постепенно трескаться. За последние годы медицинской практики Цегеди-младшего пыль с продуваемых ветром дорог и деревенских улиц въелась в углубления на жесткой коже, и изначально черная сумка теперь приобрела темно-серый цвет. Когда доктор открыл ее, по всему кабинету распространился сильный запах лекарств и медицинских настоек.

Сумка, как аналог багажа коммивояжера, весила несколько килограммов. Когда доктор Цегеди-младший поднимал ее или же ставил на пол, из нее доносились звуки стекла, металла и дерева, скребущихся друг о друга в тесном пространстве. Когда сумку открывали, то у стороннего наблюдателя возникало впечатление, что он видит перед собой небольшую аптеку: внутри находились стеклянные флаконы, наполненные опиатами, йодом, спиртом для протирания инструментов, различные мази, порошки. Здесь же доктор держал необходимые ложечки, лопаточки, шпатели, связанные отдельными пучками в зависимости от своего предназначения, а также стеклянные емкости для сбора мочи и других жидкостей. В верхней части сумки он хранил ватные и марлевые бинты и те инструменты, которыми пользовался чаще всего: деревянный стетоскоп и стальные ушные воронки с дужками. Ножницы и пинцет хранились в пакетах сбоку, вместе с щипцами для экстренной помощи. Кроме того, в сумке находилась авторучка вместе с блокнотом для необходимых записей, а на самом дне – перочинный нож и фляжка со спиртным, до которых можно было дотянуться, проявив определенную аккуратность наряду с упорством.

Вдоль стены кабинета напротив письменного стола располагался высокий вместительный шкаф с лекарствами. Процесс пополнения доктором Цегеди-младшим ежедневных запасов своей медицинской сумки теперь происходил гораздо быстрее, чем тогда, когда он только-только был назначен на место своего отца. Он больше не раздумывал над каждой склянкой или шпателем, как это было в те давние времена. Повседневная рутина стала для него привычной, и он мог теперь точно определить, запасы чего именно нужно пополнить.

Как только доктор открыл свой шкаф, его обдал запах эфира и спирта для протирания инструментов. Перебирая лекарства, он на мгновение остановился, чтобы прислушаться к удивившему его стуку копыт на улице. Для фургона, на котором он совершал свои поездки по деревням, было еще слишком рано, он должен был появиться еще только через час. Доктор не мог видеть улицу, поскольку окно все еще было закрыто ставнями, поэтому он решил, что это проезжал мимо чей-то случайный фургон.

Доктор Цегеди-младший стал осматривать лекарства, выстроенные рядами в шкафу. По углам шкафа и вдоль задних краев его полок трудились маленькие паучки, там они считали себя в безопасности. Доктор подвинул лампу поближе к полкам и начал доставать необходимые лекарства.

Стук копыт прекратился. На мгновение воцарилась тишина, затем с улицы донеслись звуки перебираемой упряжи и лошадиное фырканье.

Доктор достал из шкафа толстую коричневую бутылку, снял с нее крышку и понюхал содержимое, прежде чем использовать его – эту привычку он унаследовал от своего отца. Затем он уверенно отлил лекарство из бутылки во флакончик поменьше, не пролив ни капли. Ему самому понравилось, как удачно это у него получилось.

В это время задребезжала дверная ручка. Доктор поднял глаза и пронаблюдал за тем, как дверь со скрипом отворилась, и в дверном проеме на пороге показалась женская фигура. Ее шаль была туго обмотана вокруг шеи и накинута на голову, поэтому для лица оставалось совсем небольшое пространство. Гостья выглядывала оттуда, словно из своего тайного убежища. Если бы не ее характерная походка – шаги ее мускулистых ног были излишне шумными и энергичными, – то доктор мог бы и не узнать ее сразу. Роза держала в руках старый узелок. Войдя в кабинет, она сразу же развязала его и сунула внутрь руку.

Иногда некоторые пациенты доктора Цегеди-младшего сами приезжали в Цибахазу из отдаленных деревень, чтобы повидаться с ним, вместо того чтобы ждать его согласно еженедельному графику приема. В таких случаях доктор, выглянув в окно, видел подъезжавшую повозку и крестьянина, которому помогали выбраться из нее. Иногда он видел мужа, опиравшегося на свою жену. Обычно это происходило в сумерках, после того как он уже заканчивал свой рабочий день. Однако сейчас доктор Цегеди-младший должен был приехать в Надьрев уже на рассвете. Какие неотложные дела были у Розы, которые не могли подождать оставшиеся два часа?