Тетушка Жужи уже давно заметила, что, когда Эбнер разговаривал, он становился похож на рыбака, забрасывающего удочку. Он накалывал на крючок живца и ждал, клюнет ли кто-нибудь на него. Он научился этой практике в значительной степени у своей жены и двух дочерей, которые были хорошо известной в Надьреве троицей сплетниц.

Болтая, Эбнер пил вино и ел с большой тарелки, которую Анна поставила перед ним. Прихлебывая, чавкая и вытирая рот носовым платком, он рассказал тетушке Жужи последние новости о старом докторе Цегеди. Пожилой, заметно одряхлевший врач уходил со своей должности.

Тетушка Жужи занервничала, услышав это. У нее даже начался небольшой нервный тик. Она десятилетиями успешно использовала в своих интересах склонность к спиртному и безразличие к жителям Надьрева старого доктора Цегеди. Теперь ей было сложно вообразить себе, с какими проблемами ей придется столкнуться в связи с появлением нового доктора.

Повитуха посмотрела на Эбнера. Тот был таким же большим любителем поесть, как и Михай, и она видела, что он относился к еде гораздо серьезнее, чем к большинству других вопросов в своей жизни. Сейчас тетушка Жужи наблюдала за тем, как Эбнер отправлял в рот порции еды с тарелки. Он подносил вилку к губе, на которой волосатым щитком выступали подкрашенные усы, и продолжал говорить, проталкивая слова сквозь солидный кусок мяса на языке. Новый доктор должен быть назначен в ноябре, проинформировал Эбнер повитуху. Он наколол на вилку новый кусок мяса и отправил его в рот, едва проглотив предыдущую порцию. Старого доктора, известил Эбнер свою собеседницу, должен заменить его сын, доктор Кальман Цегеди-младший.

Эбнер вытер рот носовым платком, затем достал перочинный ножик и принялся ковыряться им между зубов, чтобы вытащить застрявшие там кусочки мяса.

Проливные дожди в конце лета являются для Венгерской равнины вещью вполне привычной и никого из местных не удивляют. Вот и в этом году сильные ливни в августе продолжались в течение трех дней. Дороги превратились в сплошную грязь, Тиса вышла из берегов. Придорожные канавы переполнились, вода оттуда была готова хлынуть во дворы.

Марица слышала из своей спальни, как Михай топает по полу, пытаясь стряхнуть воду от дождя со своих ботинок. Марица всегда держала у входной двери тряпку, чтобы Михай мог протереть и высушить свою обувь, но тот редко утруждал себя этим. Она слышала, как он кряхтел и ругался, стаскивая ботинки, затем этим же сопровождал свои усилия, снимая промокшее от дождя пальто.

Все последние часы дождь непрестанно барабанил по крыше. Его капли, словно твердые косточки, стучали по оконным стеклам. Марица затаила дыхание в темноте, настороженно прислушиваясь к Михаю, чтобы проследить за его действиями.

Летом солнце в Венгерской равнине садилось поздно, почти в десять вечера. Именно в этот час, после того, как Марселла легла спать, но до того, как ливень пригнал Михая домой, Марица поспешила в хлев, чтобы позвать Франклина в дом.

Ты не можешь оставаться здесь в такую погоду. Иди туда, где тепло и сухо.

Он последовал за ней в дом. Сначала он вместе с Марицей прошел в спальню, затем, уже один, – в гостиную, где развернул циновку Михая, все еще влажную и пахнувшую плесенью из-за сырости в хлеву. Франклин разложил ее на полу рядом с небольшим диванчиком. Пребывая в полном довольстве, он растянулся на ней и практически мгновенно заснул. Ловушка Марицы сработала.

Марица услышала скрип ржавой лампы Михая и увидела сполохи света, мелькавшие в коридоре. Она лежала, свернувшись калачиком, на кровати, похожая в полумраке на эльфа, и старалась не шевелиться.

Она уже больше часа провела так в ожидании одна в темноте, прислушиваясь к тяжелой барабанной дроби дождя. Из комнаты Марселлы все это время не донеслось ни звука, так как ночью девочка вела себя так же тихо, как и днем.

Михай неуклюже направился к дверному проему спальни. Он сделал короткую паузу, осветив комнату, после чего, шатаясь, повернулся вместе с лампой. Марица наблюдала за ее светом, пока Михай брел обратно по коридору. Лампа освещала попеременно то одну стену, то другую, как будто она сама находилась в сильном подпитии. Марица понимала, что Михай изо всех сил старался осветить себе путь, но из-за его состояния лампа совершала совершенно немыслимые движения и в любой момент была готова выскользнуть из его руки. Марица услышала, как под тяжестью кисти Михая заскрипела, поворачиваясь, ручка двери в гостиную. Раскачивающийся свет переместился из коридора в нее и уже там продолжил свой танец. Марица затаила дыхание.

Она слышала, как Михай возится в гостиной. Она внимательно прислушивалась к его медленным, неторопливым шагам. Даже в носках его поступь была тяжелой. Когда Михай передвигался по дому, создавалось впечатление, будто свинцовые гири ударялись об пол. Марице было слышно, как он стряхивал капли дождя со своих волос и как те падали на пол.

По тому, как энергично свет заплясал по стенам, можно было понять, что Михай поднял лампу над собой, чтобы получше рассмотреть гостиную. Лампа раскачивалась, и в ее неровном свете поочередно проявлялись очертания то часов, то креста на стене, то стола, то комода. В углу стоял патефон Марицы, на котором лежала ее жестяная коробка с иголками, коротко блеснувшая на свету. Рядом с патефоном находился диванчик, его высокая спинка и подлокотники были до блеска отполированы Марселлой. Михай двинулся к нему. При неверном свете лампы гостиная, казалось, была сплошь усеяна острыми углами различной мебели, и Михай двигался так, словно комната кишела змеями, которых он пытался избежать. Еще один шаг – и он потерял равновесие и свалился, неожиданно для себя споткнувшись о чье-то тело на полу гостиной.

Марица замерла, услышав шум.

Лампа Михая прыгавшими пятнами освещала помещение в то время, как он пытался подняться на ноги. Свет зигзагами метался от стены к потолку, от потолка к столу, от стола к стулу, пока, наконец, не остановился у ног Михая. Стало видно лицо Франклина, который проснулся и тупо моргал от света лампы, бившего ему в заспанные глаза.

Михай свирепо посмотрел на него сверху вниз.

Какого черта ты здесь делаешь?!

Франклин вскочил на ноги, поднял с пола циновку и сунул ее себе под мышку.

Что ты делаешь в доме?! В такой час?! Где Марица?!

Франклин, спотыкаясь, пытался найти дорогу к выходу.

Убирайся отсюда к черту!

Марица вскочила с кровати и босиком выбежала в коридор. Ее длинные взъерошенные волосы свободно спадали ей на спину. Она стремглав промчалась по коридору как раз вовремя, чтобы в последний раз взглянуть на Франклина, который выскальзывал из дома под дождь.

Она почувствовала запах Михая еще до того, как увидела его. От него пахло смесью сигарного дыма, вина и свежего дождя. Он опустился на диванчик. Марица придвинулась поближе к нему.

Большинство мужчин, которых Марица знала в Надьреве, держали в доме кожаный ремень, демонстративно повешенный на крючок у входной двери. Михай никогда не бил ее ремнем, да Марица и не видела этого ремня в его доме, и все же сейчас она почувствовала легкий трепет страха.

В полутемной комнате его голубые глаза казались серыми, в них холодным металлом плескался гнев.

Почему он был в этом доме ночью?! Ответь мне, Марица!

Михай резким движением вскочил с диванчика гостиной. Он редко когда испытывал ярость, но сейчас это чувство целиком овладело им. Его скрученные в тугой узел нервы требовали физической разрядки, кровь кипела, в голове хаотично метались различные мысли. Единственной частью его существа, не охваченной гневом, было то теплое чувство, которое он все еще испытывал к Марице.

Он, пошатываясь, направился к ней.

Марица медленно попятилась назад. Допятившись до стула у стены, она схватила его за изогнутую спинку и толкнула перед собой, заслоняясь от Михая.

Мы не женаты! Я могу делать все, что мне заблагорассудится!