В тот день в зале после суда он пожаловался прессе на постановления судьи Нельсона, заявив, что «при переносе отпечатков пальцев в здание Транспортного суда в центре Лос-Анджелеса ключевые вещественные доказательства будут поставлены под угрозу».

На следующий день судья Нельсон отменил свое решение о передаче материалов в суд, но назначил судебного распорядителя, дабы удостовериться, что защита получила предметы, на которые имела право. Слушание продолжалось, и Хэлпин вызывал на трибуну свидетеля за свидетелем, и они зло, часто дрожащей рукой указывали на Рамиреса.

Флоренс Лэнг все еще находилась в коматозном состоянии и не могла дать показания. Но Хэлпин сказал, что Мария Эрнандес, Кэрол Кайл, Уитни Беннетт, Софи Дикман, Сомкид Хованант, Сакина Абоват, Вирджиния Петерсен, Джесси Перес и Фелипе Солано, равно как и множество криминалистов, неумолимо связывали Ричарда Рамиреса с преступлениями.

Было больно смотреть, как дает показания Сомкид Хованант. Она плакала и рыдала, плечи у нее дрожали.

– Он называл меня «сукой» и всеми плохими словами. Он таскал меня за собой за волосы, куда бы ни шел, он насиловал меня. Он бил меня и приставлял пистолет к голове. Он причинил мне все зло, какое только мог.

Когда подошла очередь Сакины Абоват, перспектива оказаться в одном помещении с Ричардом настолько ее расстроила, что у нее подкашивались ноги, и судебные приставы едва ли не несли ее к трибуне.

– «Тебе это нравится?» – передала Кэрол Кайл его вопрос, когда он насиловал ее. В отличие от Сакины и Сомкид, Кэрол была спокойна и серьезна.

Когда Даниэль Эрнандес спросил Кэрол, почему она вовлекла Ночного охотника в «двадцатиминутную беседу», она ответила, что подумала, что, если ей удастся заставить его серьезно отнестись к ней и к ее семье, он оставит их в живых. Она сказала, что последние ее слова были: «Должно быть, жизнь вас не баловала, если вы так со мной поступили». В ответ на что он, по ее словам, засмеялся. Эрнандес спросил ее, охарактеризовала ли она нападавшего как «очень миловидного, болезненно худого, с темными вьющимися волосами, от которого исходил «резкий запах дубленой кожи». Она сказала: «Да».

– Я боялась его разозлить, – заявила Софи Дикман и объяснила, как ей не терпится рассказать о нем все. Она описала его как «напряженного, но владеющего собой и контролирующего всю ситуацию».

Вражда между Ричардом и его тюремщиками с каждым днем возрастала и достигла осязаемого напряжения. На суде приставы выслушивали показания каждого свидетеля, и ужасные подробности не выходили у них из головы.

Кроме того, они видели, как Рамирес улыбается и смеется, издевается и хвастается, не выказывая ни малейшего уважения ни к системе, ни к жертвам, ни к ним лично. Они видели, как приходят все эти женщины и улыбаются ему, выпячивают перед ним грудь и сидят в коротких, едва прикрывающих ноги юбках, и их неприязнь к Ричарду материализовывалась в нечто вполне реальное.

Все достигло апогея в конце апреля.

Для дачи показаний вызвали женщину из Тихуаны, которой Джесси Перес отдал пистолет. Когда она вошла в зал суда и подошла к трибуне, Ричард повернул голову и впился в нее взглядом. Потом его взгляд переместился на Эми Рио, и он улыбнулся. Часто во время предварительного рассмотрения дела Ричард перебрасывался фразами с поклонницами и пытался разговаривать с ними, что было запрещено, и судебным приставам несколько раз в день приходилось предупреждать его о запрете общения с публикой. Двадцативосьмилетний судебный пристав Стивен де Прима подошел к Ричарду и приказал ему смотреть прямо перед собой. Ричард его слова проигнорировал и продолжал улыбаться Бернадетт и своим поклонницам. Де Прима, по всей видимости, подумал, что Ричард пытается запугать свидетельницу, схватил Ричарда за голову и повернул ее, чтобы он смотрел вперед. Ричард вскочил и закричал:

– Убери от меня свои гребаные руки!

Он схватил де Приму. В зал ворвались два других судебных пристава. Де Прима сделал Ричарду захват шеи, два других судебных пристава вцепились в Ричарда, и под взглядами шокированной публики вытащили его из зала в холл.

Артуро Эрнандес заглянул в дверной глазок и увидел, как судебные приставы избивают несопротивляющегося Рамиреса.

– Эй, – закричал Артуро, – прекратите его бить, он не сопротивляется!

– Почему бы тебе не пойти и не остановить их? – сказал Хэлпин.

Копившаяся между ними вражда вспыхнула. Артуро снял пиджак и сказал Хэлпину:

– Ну, давай, ты и я. Думаешь, ты такой крутой? Давай выйдем.

Каррильо и Салерно пришлось встать между Артуро и Хэлпином. Судья ударил молотком, призывая суд к порядку.

Через несколько минут, когда Ричарда вернули в зал суда, он улыбался как школьник, подравшийся с назойливым задирой. На шее у него краснела яркая полоса.

В тот день после суда в кабинете судьи Эрнандесы пожаловались судье Нельсону на «чрезмерную агрессию» судебного пристава де Примы. Судья согласился с Эрнандесами, сказав: «У судебных приставов не было оснований так действовать», и отстранил де Приму от работы до конца слушаний.

Позже в холле Даниэль сказал репортерам, что их клиент ведет себя подобающе, и обвинил судебных приставов в том, что они дали волю эмоциям. Он сказал:

– Они считают, что недорабатывают, если не устроили кому-то взбучку.

Позже Ричард скажет, что де Прима разозлился из-за того, что Бернадетт его проигнорировала.

Для дачи показаний вызвали заместителя шерифа Джима Эллиса. Хэлпин сказал, что, когда Эллис охранял Рамиреса в окружной тюрьме, Ричард сделал ему некие «спонтанные признания». Он попросил судью Нельсона позволить заместителю шерифа Эллису дать показания в кабинете судьи, потому что он не знал, допустит ли судья в конечном итоге эти показания для рассмотрения суда. Если заместитель шерифа Эллис даст показания в открытом суде, а судья не допустит их до суда, это может стать поводом для подачи апелляции. Хэлпин с самого начала поклялся, что не даст Ричарду ни малейшего повода на апелляцию.

Судья Нельсон перенес рассмотрение дела в свой кабинет. Под злобный взгляд Рамиреса заместителя шерифа Эллиса привели к присяге, и он заявил, что когда охранял Рамиреса вечером 10 октября, Рамирес с ним заговорил. Эллис показал, что он не отвечал и не принимал участия в разговоре.

Рамирес злился на тюремную еду. Он сказал, что она вечно холодная и в ней полно наркотиков, от которых у него болит голова. Эллис засвидетельствовал, что вслед за этим Рамирес вылил еду в унитаз.

– Он заявил, что убил двадцать человек в Калифорнии, что он величайший преступник, что никто не мог его поймать, пока он не облажался. Он сказал, что оставил один отпечаток пальца, и только поэтому его поймали. Он заявил, что поехал в Сан-Франциско и убил Питера Пэна, что ждал снаружи у их дома, у гаража, ждал, пока стемнеет… он сказал, что поднялся наверх, увидел живущих там двух человек, и сказал буквально следующее: «Бум, бум, я их прикончил».

Затем, по словам Эллиса, Рамирес сказал, что мог убить как минимум десять полицейских и заместителей шерифа и что в следующий раз от него никто не уйдет. «Я буду стрелять им в голову, а потом они будут извиваться и корчиться, а потом просто затихнут, или я порежу их ножом и буду смотреть, как их лица действительно белеют. Я люблю всю эту кровь. Я как-то раз велел одной леди отдать мне все свои деньги. Она отказалась. Я зарезал ее и вырвал ей глаза… Я бы кого-нибудь зарезал, а потом взял фотоаппарат, установил таймер, чтобы я мог сесть рядом и сфотографироваться вместе».

Судья Нельсон постановил, что эти показания Рамиреса допустимы для рассмотрения суда, потому что они добровольны и сделаны после того, как Ричард был ознакомлен со своими правами и провел много часов с адвокатами.

Однако показания Ричарда, которые он предположительно сделал полицейским департамента полиции Лос-Анджелеса по дороге в участок Холленбек, не допущены к рассмотрению в суде, поскольку тогда его еще не ознакомили с его правами.