По выходным на тротуарах в центре Троя толпилось так много людей – как местных, так и приезжих, – что пешеходам приходилось прокладывать себе путь по улицам, старательно избегая трамваев, конных экипажей и только-только начавших тогда появляться автомобилей.
Временами какофония оглушала: пламенные социалисты проповедовали на углах улиц, перекрикивая грохот паровых локомотивов, проходивших прямо через центр города двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, ероша белье, которое хозяйки вывешивали сушиться в домах над своими магазинами; суфражистки и профсоюзные активисты маршировали к фабрикам вверх по Ривер-стрит, становившейся ульем деловой активности, когда грузовые суда по каналу входили и выходили из Троя. Иногда можно было встретить шарманщика, в другое время цирк, недавно прибывший в город, мог шествовать от железнодорожного вокзала до парка Ренсселер в северной части города со слонами на буксире.
Ночью освещенные газовыми фонарями улицы были значительно менее многолюдны, так что, оказавшись случайно в центре города, следовало проявлять определенную осторожность, чтобы избежать карманников или хулиганов, жаждущих драки после ночной попойки в одной из многочисленных городских таверн.
Неофициально Трой делился на два сектора: южный, проходящий ниже канала Шамплейн, и северный, располагавшийся выше. В северном, как и в центре города, размещались многочисленные предприятия по производству воротничков и манжет. Южный, где в 1908 году жила семья Хейзел Дрю, был промышленным центром города, где иммигранты, в основном сильно пьющие, неуклюжие ирландцы, работали на «жаре» – в литейных цехах, растянувшихся вдоль Вайнантс-Килл. Как говорили тогда, ты, парень, крут, если живешь в Южном Трое. Много лет спустя некий солдат из Троя написал на побережье Нормандии такую фразу: «Южный Трой против всего мира». Говорили, что Южный Трой по ночам светится красным светом от многочисленных производств, отливавших чугунные печи и колокола – и то и другое местные изобретения.
Районы в Южном Трое, каждый длиной в несколько кварталов, возникали вокруг представителей отдельных национальностей – в основном ирландцев, немцев, итальянцев, евреев, поляков и украинцев. Семейные магазинчики, где местные жители могли «открыть счет» – отложить оплату до получки, – были разбросаны повсюду, наряду с мастерскими и пекарнями. Магазины размещались на первом этаже, а выше, над витринами, жили их владельцы. Напряженность между этническими группами была обычным явлением, как и трудовые конфликты, которые неоднократно приводили к забастовкам, особенно на сталелитейных заводах и воротничковых фабриках. У каждой этнической группы была своя банда, и если вы принадлежали к одной из них, то вам не стоило показываться на территории, контролируемой другой, особенно если вы были в меньшинстве.
Эпицентром делового района Троя был вокзал Юнион-Стейшн, здание в стиле бозар, длиной в квартал, с восемью линиями железнодорожных путей, где ежедневно проходило более ста поездов, в том числе тридцать, курсирующих между Троем и Олбани с интервалом в двадцать пять минут на пригородной «кольцевой дороге». Трой был популярным местом не только сам по себе, но и как транзитный пункт, особенно для бизнесменов, направляющихся на юг в Нью-Йорк, или военнослужащих, вызванных к сборным пунктам. Здание вокзала, ограниченное Юнион-стрит, Бродвеем, Фултон-стрит и Шестой авеню, отличалось высокими потолками, огромными окнами и террасой с видом на отделанный мрамором зал ожидания на первом этаже, со встроенным компасом и гигантскими зелеными керамическими часами.
Оживленный и шумный, Юнион-Стейшн находился прямо в центре бурлящих событий, в окружении отелей, ресторанов, магазинов, коммерческих контор и, что не случайно, борделями и игорными домами, где мужчины собирались вокруг огромных карточных столов в облаках сигаретного дыма, таких густых, что сквозь них едва можно было что-то разглядеть. Полиция Троя не стеснялась смотреть в другую сторону – за малую мзду.
Главой этого преступного мира была Мэри Элис Фейхи, более известная как Мэйм Фэй, которая в 1906 году, в возрасте сорока лет, открыла первый из череды публичных домов на Шестой авеню, в самом сердце района красных фонарей Троя, известного как Линия, района обветшалого, шумного и грязного. В последующие годы она будет обслуживать клиентов всех экономических классов без какой-либо дискриминации – как маргинализованных, так и влиятельных. В отчетах переписи населения за это время указано до шести женщин в возрасте от девятнадцати до тридцати шести лет, проживавших в принадлежавшем Мэри доме по адресу: Шестая авеню, 1725, и значившихся «домашней прислугой» или «безработными».
Дом располагался прямо через дорогу от Юнион-Стейшн и едва ли не бок о бок с полицейским участком, что позволяло полиции присматривать за заведениями Мэйм в обмен на обжигающе горячие чашки кофе (по меньшей мере). Прямо за борделем, на углу Шестой авеню и Бродвея, находилась крутая, с замысловатыми мраморными ступенями и колоннами Главная лестница, ведущая в Политехнический институт Ренсселера и известная как Подъезд.
Мэйм – дочь ирландских иммигрантов и, по слухам, набожная католичка – набирала девушек в местных магазинах и ресторанах, поощряя их бросать низкооплачиваемую работу и работать на нее – совсем за другие деньги. Она не лгала. Привлекательные молодые проститутки могли зарабатывать до пятидесяти долларов за один раз, тогда как средний еженедельный доход составлял в среднем от двадцати до тридцати долларов. Некоторые женщины выбирали и то и другое: они сохраняли свою «дневную работу», но при необходимости обслуживали клиентов по ночам.
Жизнь эта была далеко не гламурная. Женщины могли заниматься сексом со 150 мужчинами в неделю. Их карьера была недолгой, часто заканчивалась к тридцати годам, когда их вытесняли конкурентки помоложе. У мадам вроде Мэйм дела складывались лучше. Они могли зарабатывать до одного миллиона долларов в год в сегодняшних деньгах, не платя ни цента подоходного налога.
Говорили, что каждую неделю, в один и тот же день, в одно и то же время, Мэйм складывала деньги в дорожную сумку и сама ходила в банк. Однажды, во время такого похода, дама на другой стороне улицы заметила ее и крикнула:
– Эй, Мэйми, как дела?
– Были бы чертовски лучше, – ответила она, – если бы не такие любопытные, как ты!
В городе Мэйм была не одна такая, на Линии процветал незаконный бизнес. Мэйми, Жидовка Дженни, Большая Фло, Маленькая Фло – все они открыто рекламировали свои услуги в местных газетах: удовлетворение гарантировано, «особое внимание старшеклассникам и коммивояжерам». Проституция была незаконной в штате Нью-Йорк – на федеральном уровне ее объявили таковой в 1910 году, с принятием Закона Манна, но фактически закрывали глаза на продолжающуюся практику. Мало кто из влиятельных лиц выражал по этому поводу свое беспокойство, кроме разве что громкоголосых воскресных проповедников и политиков во время предвыборной кампании, но последние забывали о своих обещаниях, как только закрывались избирательные участки.
Таковы были два мира Хейзел Дрю: с одной стороны – сонные провинциальные городки Поэстенкилл и Сэнд-Лейк с их фермами, угольными горелками и церковными пикниками, а с другой – богатый и кипучий мегаполис Трой, утонченный, пьянящий и полный опасностей.
В доме Хислопов Хейзел провела четыре года, с 1902 по 1906 год, живя там и работая в качестве домашней прислуги. В то время это было обычным занятием для молодых девушек, особенно из бедных семей, которые рано бросали школу ради заработка. Между членами семьи и слугами нередко устанавливались тесные, почти родственные связи. Но стоило только служанке переступить черту, как ее выставляли из дома, зачастую отправляя к знакомым. Никаких объяснений касательно того, что послужило причиной разрыва, девушке никто не давал.
Томасу Хислопу, первому в истории Троя городскому казначею, было чуть за сорок, он был женат и имел двоих детей, когда Хейзел начала работать на него в 1902 году. Уроженец Троя, Хислоп изучал бизнес в колледже и после окончания школы устроился фармацевтом в продуктовый магазин своего отца. Какое-то время он управлял компанией «Фут энд Торн»», занимался оптовой торговлей стеклом в Нью-Йорке и был совладельцем парома «Трой» и «Уэст-Трой». Хислоп участвовал в испано-американской войне и был членом Национальной гвардии, Гражданского корпуса Троя и кадетов Тиббитса, организации ветеранов войны, которые служили в воинских частях Троя еще в 1876 году, названной в честь генерал-майора Уильяма Баджера Тиббитса, отличившегося в ходе Гражданской войны.
