В перспективе обозначенной здесь драмы истории Китая мы можем говорить о последовательном развитии изначально заложенных в китайской традиции мотивов и мировоззренческих установок. Именно поэтому в разговоре о судьбе китайской цивилизации очень важно соблюдать принцип историзма и сознавать специфику отдельных исторических эпох (хорошо известную знатокам китайской истории и неизменно отмечаемую в настоящей книге). В конечном счете реальное содержание истории Китая не может быть ни повторением стереотипов китайской историографии, ни проекцией западных образцов истории. Но интеграция китайского исторического пути и западных концепций истории поможет, будем надеяться, выработать действительно всемирную концепцию истории и уверенно определить место Китая в ней.

Прививаемая китайской традицией способность с детской непосредственностью принимать жизнь и радоваться ей предопределила практическую и даже, можно сказать, прагматическую ориентацию китайской мысли. Последняя исходит из самых обыденных наблюдений и простейшего здравого смысла, которые питает сама жизнь. Но закон самоотрицания, самопревосхождения всех вещей в переменах мира побуждал творцов китайской традиции видеть в жизни и нечто гораздо большее, чем биологическая жизнь, считать ее лишь преддверием подлинной, вечноживой жизни. В отсутствие трансцендентного Бога открытие вечной жизненности в жизни и духовное свершение, которому покорно само Небо, были прерогативой самого человека. Приверженность спонтанным метаморфозам жизни не могла не вести к почитанию ее творческой мощи. Способность живого существа расти и претерпевать превращения есть самое непосредственное и всеобщее проявление силы жизни и, следовательно, власти. Главное же свойство этой первозданной формы власти, что и зафиксировано во многих языках, есть не что иное, как доброта. Ибо власть дается тому, кто сам способен «дать всему быть», всё освободить. Она моральна в своем истоке. Жизненный рост, согласно заветам китайских мудрецов, есть не что иное, как претворение ограниченности земного бытия в небесный простор, освобождение от мирской суеты без отрицания физического мира.

В итоге мы наблюдаем в китайской цивилизации – и это составляет ее большое достоинство – полную аналогию между порядком мироздания, социума, политики и личной жизни, а власть, мораль, богатство и здоровье составляют в ней нераздельное целое. Говоря конкретнее, основой политики в Китае было нравственное совершенствование, а последнее предполагало овладение полнотой жизненной силы, здоровое и радостное самочувствие жизни. В свою очередь, радость жизни делает человека воистину богатым. Китайская мысль равнодушна к отвлеченным истинам интеллекта. Ее соматический уклон заставлял китайцев оценивать вещи по их способности доставлять удовольствие. Но удовольствие разумное, не наносящее вред здоровью или политической карьере.

Равновесие разума, здоровья, авторитета и богатства предполагает строгую и одновременно благодатную дисциплину ума и тела. Жизнь подлинная в китайском понимании есть непрерывное учение, совершенствование навыков, повышение чувствительности духа. Но духовная просветленность по-китайски учит жить не поверх жизни или вне ее, но внутри жизни. Ее завет – затаиться «в тени» жизни и так обрести безопасность и отдохновение. В китайских религиях эта тенденция в некоторых своих изводах могла приводить к противопоставлению «подлинной» жизни, или, точнее, подлинности в жизни, обыденному существованию. Но она не могла разрушить незыблемое основание китайской традиции – «согласное единство небесного и человеческого».

«Среди людей на небесах». Надпись на воротах даосского храма в г. Тяньшуй, пров. Ганьсу.

Фото автора

Центральной категорией китайской культуры, истинной «школой жизни» в ней стал ритуал – универсальное средство символического сообщения и сердечной сообщительности в китайской культуре. Ритуал не нужно путать с внешним, формальным обрядом. В китайском понимании он воплощал ту исконную совместность и сокровенную сообщительность человеческих сердец, которая была подлинной матрицей китайского мировоззрения и первым условием общественной практики. А эта совместность открывалась в любезной уступке партнеру во встрече, знаменовавшей на деле возвращение к началу опыта, к моменту творения мира. Вот почему, по китайским представлениям, мудрый должен сознавать то, что еще не проявилось в сознании, незамутненный субъективностью кристалл бытия, где все во всем присутствует.

Жизненность ритуалистического миропонимания объясняется тем, что человек есть именно общественное животное, определяющее себя вместе с другим и опознающее себя в месте другого. Данный постулат избавляет от необходимости искать объяснение тому, что называют символизмом ритуала. Последний самоценен и оправдывает сам себя как изначально заданная каждому соотнесенность с другим. Он ничего не «отражает», но как сущность человеческого общения и единения сам создает и артикулирует социум.

С одной стороны, ритуал требует сосредоточенности духа, которая, заметим, является условием искусности, мастерства во всяком деле, и сам является высшим искусством жизни. С другой стороны, ритуал объединяет через разделение, утверждает преемственность в изменениях. Поэтому ритуал для древних китайцев выступал прообразом «великого единства» (да тун) или всеединства, рассеянного в неисчерпаемом разнообразии жизни.

Итак, жизненность ритуала объясняется тем, что он воспроизводит вечные основы человеческой природы. Но любой ритуал есть искусство, и ему нужно учиться. Поэтому в ритуальном социуме совершенствование, одновременно духовное и телесное, становится всеобщим императивом. Исполнение ритуала требует и четкости жестов, и ясности сознания, и тонкого вкуса, не говоря уже о большом объеме специальных знаний. Неудивительно, что в Китае общение с потусторонним миром, воплощенное в архаическом ритуале, довольно скоро в силу неизбежности превращения мысли о предмете в предмет мысли приобрело характер самопознания и дало жизнь особой системе деятельного ведения. Именно это «знание ритуала», некая сводная интуиция сознания и тела, уже отделенная от конкретных обрядов, обусловила жизненность китайской традиции, а также ее в своем роде наднациональный и даже надкультурный характер. Приверженность принципам ритуального сознания и поведения стала подлинной основой духовной общности всей Восточной Азии, что не только не исключало, но прямо-таки требовало огромного разнообразия ее исторических и культурных форм. Ведь ритуал определяется обстоятельствами момента и открывает не просто образы мира, а саму свежесть восприятия. Оттого же сопутствующее ему и даже, точнее, созидаемое им знание не ищет соответствий формальным критериям истинности. Оно взращивается и поверяется практикой, хотя его практицизм имеет особенную, по сути символическую, природу. Вследствие принципиальной непрозрачности оно требует прежде всего душевной искренности и доверия, т. е. высоких моральных качеств. Отсюда строгость нравственных требований и вместе с тем универсализм духовной традиции Дальнего Востока, вовлекшей в свою орбиту и сопредельные с Китаем страны, причем эта традиция не дает Китаю как этнокультурной и даже национальной общности каких-либо привилегий. Лидерство в мире ритуализма было и остается предметом всемирного соперничества в любезности.

В чем состоит своеобразие ритуального мировоззрения? Прежде всего – в представлении о жизни как преемственности и интимном единении человечества и всех духовных существ. В ритуале жизнь опознается как собирание, совместность разных планов бытия, в нем всякое усилие самосознания непременно предполагает соприсутствие, близость других жизненных миров. Можно сказать, что правда ритуала – это не бытие, а со-бытие, совместное превращение всего и вся, в котором, как говорил древний философ Чжуан-цзы (ок. 369 – ок. 286 г. до н. э.), все вещи «уравниваются», совершенно подобны друг другу, не будучи тождественными. Сознание, взращиваемое ритуалом, есть именно со-знание, совместное знание и знание совместности всего сущего. Поэтому в свете ритуала жизнь изначально несет в себе свет сознания, ритуал служит мощным усилителем последнего, а само сознание наделяется моральной природой.