Китайское самосознание складывалось в течение многих веков, причем основным источником его во все времена была литература. Жители Китая воспитываются на древнем наследии своей письменной культуры, где уважение не только к литературному произведению, но и к самому иероглифу всегда стояло чрезвычайно высоко. Именно поэтому для полноценного общения с китайским собеседником мало обладать языковыми навыками: свободного знания языка никогда не будет, если не иметь представления о древних авторах и героях знаменитых классических романов, не знать десятков и сотен устойчивых выражений и пословиц, которые накапливались в китайском дискурсе в течение трех тысячелетий и употребляются в живой речи повсеместно, не обладать знаниями об основных трудах конфуцианских, даосских, буддийских корифеев мысли.

Все эти сложные и древние аспекты китайской культуры российскому читателю, чья профессиональная или частная жизнь связана с Китаем, необходимо представлять хотя бы в общих чертах. И могу с уверенностью сказать, что одной фундаментальной монографии такого крупного специалиста, как В.В. Малявин, будет вполне достаточно для того, чтобы влюбиться в Китай, ощутить непреодолимую притягательность его культуры и приготовиться к более глубокому знакомству с Поднебесной, а это может продолжаться всю жизнь.

Нарисовать в рамках одного тома и силами одного человека полную и совершенно объективную картину одной из самых древних и утонченных цивилизаций мира – цель едва ли достижимая. Поэтому было бы уместно сразу сказать о том, что, по мнению автора, эта книга может или призвана дать читателю.

Познание чужой культуры, подобно занятию философией в известном определении Аристотеля, чаще всего начинается с удивления и – увлечения ее экзотическими прелестями. Мы беспечно любуемся курьезами китайского искусства и быта, мы снисходительно каталогизируем странности китайского миропонимания, пока вдруг не обнаруживаем, что эти красочные узоры почти фантастической жизни, сотканные из «китайских церемоний» и «фарфоровых павильонов», – всего лишь чешуя на теле гигантского дракона, несравненно более могучего и великого, чем наши самые смелые мечты. Тогда мы оказываемся перед трудным выбором: принять или отвергнуть эту удивительную культуру всю целиком. Обязательно целиком, ибо уже понимаем, что открыли для себя мир единый и цельный до последнего нюанса, во всех своих явлениях проникнутый одной волей, одной жизнью.

Подлинная сила китайской, как и любой национально определенной культуры (а другой в истории и не бывает), проистекает из поразительной внутренней преемственности ее форм, из неоспоримой, выверенной опытом сотен поколений стилистической последовательности. Это единство, которое развертывается с убедительностью и свободой, свойственными росту живых существ – столь же вольному, сколь и неизбежному. Оно идет не от ума, не от доктрины. Его корень – в безупречном доверии к силе самой жизни, одновременно по-детски наивном и бесконечно мудром. Инстинкт, просветленный сознанием, и сознание, примиренное с инстинктом, – вот альфа и омега китайской мудрости, секрет необычайной жизненности наследия Китая еще и в наши дни. Это наследие бросает вызов современному человеку (не исключая и современных китайцев). Ответ на него многое определит в судьбе человечества.

Настоящая книга имеет целью не только дать справку или разрешить тот или иной вопрос, относящийся к истории китайской цивилизации, но и привести в известном смысле к прямо противоположному результату: помочь читателю лучше осознать глубочайшую проблематичность человеческого бытия, приняв факт неизбежности и неизбывности соприсутствия в нашей жизни другой культуры, другой идеи человечности. В конце концов прошлое будет для человека живым, только когда оно будет для него неудобным.

2000 г.

Существует простой способ нащупать дорогу к познанию тайн китайской цивилизации. Он состоит в том, чтобы не опираться на данные рассудка, оппозицию субъекта и объекта и умозрительные принципы знания и действия, не искать соответствий между понятиями и действительностью, идеями и явлениями. Одним словом, отречься от всего того, что со времен древних греков было прочной основой философии и науки в Европе. Что в таком случае остается в распоряжении того, кто хочет познать мир? По европейским понятиям очень немногое, но как раз это немногое составляет почти весь арсенал китайской мысли. Последняя полагается на априорную целостность восприятия, бесконечно разнообразный калейдоскоп мыслей, образов и чувств, нераздельность воображаемого и действительного, даже своего и чужого. С младенческой наивностью китайская цивилизация сохранила верность простейшей данности или, точнее, исконной заданности жизненного опыта. Но недаром сказано: в опасности – спасение. Эта детская непосредственность обеспечила Китаю самую долгую жизнь среди мировых цивилизаций. Здесь таится ее сокровенный, никем и никогда не названный и, возможно, как раз поэтому вечно живой корень. А невозможность его определить придает всем явлениям китайской жизни статус его кроны – пышной и многокрасочной, как сама жизнь, и, как всякая крона дерева, скрывающей его ствол.

Там, где нет отвлеченных идей и принципов, царит свободная множественность, рассыпающаяся бесчисленными брызгами жизни – бездной деталей и нюансов мира. Там в отсутствие мнимой многозначительности каждое мгновение абсолютно и самодостаточно, а познание сводится к осознанию все более мелких и тонких, уже недоступных ни восприятию, ни умозрению моментов существования. Там нет бытия, а есть только событие, именно со-бытие и в пределе – всеобъемлющая событийность. В пространстве со-бытия каждая вещь есть одновременно и нечто другое, существует в своем пределе и удостоверяет свою подлинность, обнажает свою природу в момент своего превращения, перехода в нечто иное. В нем все присутствует ровно настолько, насколько отсутствует, все вещи существуют под знаком исчезновения, рассеивания, все воспринимаемое эфемерно (главный источник вдохновения китайских поэтов), но все вещи удостоверяют себя именно в пределе существования, их природа есть их новизна, способ их явления в новом виде. Великий путь жизни, гласит древнее китайское изречение, есть «то, чем люди пользуются каждый день, а о том не ведают», и он есть «каждодневное обновление».

Главное свойство превращения – сообщительность, проницаемость (тун), открытость воздействию вне причинно-следственных связей, что в духовной жизни человека соответствует необычайно обостренной чувствительности, непрерывному бодрствованию. Сообщительность не конструируется, а только случается, как спонтанный исход сопряжений силового поля, подобный вспышке молнии в грозовом небе. Предел всех превращений совпадает с духовностью, которая, согласно классическому определению, «стремительна без торопливости и в соприкосновении всё проницает». Аффект – способ бытийствования бытия. О нем сообщает другая классическая формула: «соответствовать вещам в том, что таково само по себе» (ин у цзы жань). Там, где абсолют сходится с единичностью бытия, вещи (в сущности, моменты трансформации в мире) существуют «сами по себе» (цзы жань), «сами превращаются» (цзы хуа). А сущее «само по себе» объединяет два полюса бытия: предельную конкретность мгновения и универсальный принцип или, точнее, принцип не-принципа всего сущего.

В мире событийности ничто не равно другому. В нем есть только различие, разрыв, вездесущая несоизмеримость, бескрайняя инаковость, которая отличается даже от самой себя. Но если вещи никогда не тождественны, они, по крайней мере, равны и едины в самом акте превращения. Мир, превратившийся в пыль вселенских метаморфоз или, как говорили в Китае, «чащу тьмы образов», неожиданно обретает единство – правда, никогда не равное себе, всегда другое. Так мы открываем в событии некую внутреннюю глубину, или по-китайски «ось Великого Пути», связывающую явленное и ноуменальное, случайное и «судьбийное». В хаотической цельности этого высшего события превращение малейшей песчинки равнозначно мировой катастрофе, «взмах крыльев бабочки в Шанхае порождает бурю в Нью-Йорке». Мы открываем иной, противоположный и умозрительному, и чувственному образам мира порядок мироздания, одновременно сокровенный и неотделимый от актуальности существования. Так мы приходим к пониманию брошенных однажды Николаем Рерихом слов о том, что на бескрайних просторах Азии «быль и тайна нераздельны». Мы начинаем понимать и незыблемую приверженность китайцев к тайне и таинственности речи независимо от того, что за ними скрывалось (а скрывалось, конечно, очень разное). Присутствие иного порядка в знакомом и понятном, небесной глубины вещи в ее земном обличье – главная тема и одновременно вечная загадка страны, опоясавшей себя Великой стеной.