Итак, в ритуале важна не сущность вещи, а отношение к ней, и, следовательно, природа вещи сводится к способу ее использования. С одним важным уточнением: это использование символическое и оно служит восполнению вещи, возведению ее к полноте существования, в сущности – освобождению. В ритуале каждая вещь оправдывается ее превращением и, следовательно, ее новизной. Но в нем всякий опыт – как только и бывает в реальности – включает в себя прикровенное виртуальное измерение несравненно более значимое, чем все наличное и данное. Поистине, в нем все существует настолько, насколько не существует.

Из идеи гармонического всеединства мира вытекают три важных вывода. Во-первых, такой взгляд на мир не позволяет мысли оперировать сущностями, идеями и тому подобными данными интеллекта. В китайской картине мира есть только соответствия вещей и в конечном счете – между-бытность всего сущего, между-действие («антракт») в деятельности, пауза в длительности, что как раз представляет «интересное», inter-esse в вещах. Этот скрытый фокус мироздания предваряет оппозиции внутреннего и внешнего, субъективного и объективного, материального и духовного. Будучи воплощением всеединства, он составляет отсутствующую среду восприятия и предстает «пустотой», хранящей в себе все потенции бытия. Мудрый не воздействует на вещи извне, а «следует» потоку событий и, познав его ритм, а затем и алгоритм, овладевает им без насилия. Он выписывает вещи, выявляя их самобытность и одновременно выводя их из области «объективной действительности», помещая их в укромную «тень бытия». Неразличение вещи и ее тени – основа китайской стратегической мудрости.

Во-вторых, китайский взгляд на мир учит ценить согласие и сотрудничество между людьми. Он учит понимать, что люди призваны не угнетать, а освобождать друг друга, раскрывая творческие потенции каждого. Гармония в человеческом коллективе резко усиливает проявления человечности в нем и творит новые, ведя сообщества к высшим, экзистенциально насыщенным формам общественности, недостижимым для отдельных индивидов. В этом пространстве синергии люди вместе могут несравненно больше, чем поодиночке.

В-третьих, у мировой гармонии есть особое феноменологическое измерение: взаимная проницаемость всех частей мира придает ему слоистую структуру, наделяет его внутренней глубиной и делает все явления лишь относительно реальными. Иными словами, все образы в нем столь же реальны, сколь и нереальны и имеют характер фантомов, или, как говорили в Китае, «переменчивой иллюзии». Но этой иллюзии не противостоит некий реальный мир. В сущности, фантомный субстрат опыта воплощает со-бытийность мира и принадлежит первозданному динамизму самой жизни.

Как всеобщее соответствие в акте саморазличения, бездна мирового резонанса, или, если угодно, повсеместная центрированность, определяет все моменты мирового процесса, воплощает то самое «великое пособление» (Лао-цзы), в котором восстанавливается, возобновляется полнота свойств всех вещей. Как все китайские понятия, оно имеет второе дно, как бы складывается в себя. В конкретности общественной практики она предстает оппозицией действия и бездеятельности, и мудрый умеет сочетать то и другое, просто «следуя моменту» – поведение настолько естественное, что оно не требует размышлений, да и не может иметь в них основания. Но центрированное действие предполагает стяжение к центру, возвращение к началу всего в круговороте присутствия и отсутствия, покоя и движения. Опять-таки, как уже говорилось, возвращение означает возобновление всего, так что мудрый в конце концов утверждает свое присутствие в актуальности существования, он вечно возвращается не только в начало мира, но и в мир как таковой. Даосу Чжан Саньфэну, легендарному основоположнику «внутренних школ» боевых искусств, принадлежит фраза: «Кто движется поступательно, тот простой человек. Кто движется обратным ходом, тот небожитель. В пространстве центрированности поверни вспять движение вспять».

Небеса, согласно старинному китайскому изречению, присутствуют «среди людей». Небо и человек, дух и материя не тождественны, но и не противостоят друг другу. «Небесная истина» не в мире, но и не вне мира; подобно неведомому алгоритму всех ритмов, она пребывает в пределе всего сущего. Это правда превращения, которое дается только в ее тенях, отражениях, и мудр тот, кто не пытается схватить «отражения луны в воде», но скользит по волнам океана перемен к вящему своему удовольствию.

Ритуал, не уставали повторять китайцы, требует ценить согласие. Это означает, что китайская мысль допускает бесконечное разнообразие индивидуаций, но рефлексия в ней призвана удостоверять априорное присутствие события, соответствия, изначальную сообщительность, синергийную совместность всего и вся. В свете центрированности чем больше индивид самодостаточен, полон в себе, тем больше он принадлежит миру – отношение сущностно этическое. И какой бы утонченной ни была опознанная нами центрированность, в ней всегда таится еще более безусловное согласие, или, говоря конкретнее, еще более тонкий разрыв в сопряжении сил. Поэтому понятие центрированности утверждает наличие в опыте некой темной глубины и особой дихотомии «еще не проявленного» и «уже проявившегося» измерений существования. Эта двухслойная структура бытия определила понимание человеческой практики в китайской культуре.

Китайский мыслитель, таким образом, всегда является восприемником традиции, поскольку ему предписано только следовать Изначальному, на-следовать заветам древних, ходить по следам предков. Он может смело идти наперекор мнениям света и даже жертвовать жизнью ради морального идеала, но он не мыслит себя вне вечного порядка мира и несет ответственность за него. В истории Китая он часто выступает в незнакомом Европе образе нонконформистского консерватора: маргинала и чудака, хранящего в себе тайну вечнопреемственности бытия. Э.М. Сьоран верно заметил: «Только безумец способен переходить от ночи к дню, ничего не теряя». Важным следствием описанной здесь этической ситуации было нераздельное единство знания, морального авторитета и власти. К этому счастливому союзу естественно добавлялись богатство, здоровье и радость жизни.

Откуда проистекает убеждение китайских учителей нравственности в том, что человек осуществляет свое жизненное призвание именно в соотнесенности с другими людьми? Интеллект, опирающийся на субъективную рефлексию, бессилен разрешить эту загадку. Китайская же мудрость исходит из первичной данности или даже, лучше сказать, за-данности жизненного опыта, которая есть наше телесная со-бытийность с миром. Самопознание, «возвращение к себе» всегда ведет к тому, кто «пришел прежде меня» – и вечно пребудет. Прикосновение и в широком смысле восприятие, точнее восприимчивость, ожидание встречи – необходимое условие сознания. А подлинное прикосновение – это именно со-прикосновение, которое требует соблюсти равенство во взаимном уступлении и, следовательно, добиться идеального равновесия сил в точке «центрированности», т. е. динамического покоя взаимности.

Философема со-прикосновения указывает на подлинную основу существования в «небесном гуманизме» по-китайски. При всей деликатности этого акта она указывает на «упрямый факт» нашего присутствия в мире. Заданность, или, как еще говорят, инвариант этой текучей основы опыта, не поддается тематизации, но служит источником несокрушимой уверенности в подлинности существования. И чем меньше мы сознаем эту реальность, тем крепче наша уверенность в том, что мы воистину есть!