Эта картина произвела на Айшат такое впечатление, что она чуть не лишилась рассудка.

— Ты… ты… что с тобой? — наконец, заикаясь, вымолвила она.

— Ничего, — спокойно ответила Хасбика. — Просто с сегодняшнего дня я на заслуженном отдыхе. Наконец-то колхоз позаботился и обо мне.

Айшат все поняла. Она села с ней рядом и молча обняла ее. Так рядышком просидели они до тех пор, пока солнце не перевалило на другую сторону улицы и двор Хасбики не погрузился в прохладную тень. О чем они думали и о чем говорили, так и останется для всех неизвестным.

Но во второй половине дня они поднялись и вместе, не спеша, как люди, которым некуда и незачем торопиться, отправились на ферму.

Здесь Хасбика-ада веселым голосом сообщила, что с этого дня она на пенсии. И когда доярки расшумелись вокруг нее, как цыплята вокруг наседки, Айшат их остановила:

— Что же, вы думаете, она век должна пропадать на этой ферме? Что же, она не человек, что ли? Пора и отдохнуть.

В тот же день к ней подошел Абдулкадыр:

— Хабиб поручил мне взять у тебя заявление для оформления пенсии, — пряча глаза, сказал он.

С того памятного дня, когда Хасбика-ада, можно сказать, застала Абдулкадыра на месте преступления, они почти не разговаривали друг с другом. Абдулкадыр знал, что никому ни словом не обмолвилась она о том, что видела. Но старика мучила мысль, что Хасбика считает его вором. А ведь он брал не для себя и не по собственной воле. В тот день на ферму позвонил Хабиб и велел Абдулкадыру самолично, без ведома и даже втайне от Хасбики, отгрузить тридцать мешков корма по просьбе его друга — председателя колхоза Мурги. Мог ли Абдулкадыр ослушаться председателя?

Сколько раз он пытался подойти к Хасбике и рассказать, как было дело, но всякий раз от нее несло таким ледяным холодом, что он невольно отступал.

Вот и сейчас Хасбика окинула его таким взглядом, что он невольно съежился, словно забрался на ледяную вершину Шалбуздага.

Весть о том, что Хасбика-ада уходит на пенсию и больше не будет работать на ферме, мигом облетела весь аул. Пожалуй, это было самое значительное событие за послевоенные годы.

Люди недоумевали. Огорчались. Подозревали что-то неладное. Жалели Хасбику. Приставали с расспросами, не обидел ли ее кто-нибудь. Но Хасбика положила конец этим пересудам, заявив, что она сама давно мечтала об отдыхе и благодарна Хабибу, который словно подслушал ее тайные мысли и желания.

Хабиб, прослышавший о ее ответах, был очень доволен, что все сложилось так удачно. Более того, он ликовал. Ведь ему без труда удалось осуществить свою давнюю мечту: без шума и ссоры выпроводить на пенсию столь беспокойного человека. Где это видано, чтобы председатель побаивался своей доярки! А Хабиб боялся. Да еще как боялся! Сидела бы и доила своих коров. И вассалам! Эта неугомонная женщина вечно лезла не в свое дело. Скажем, сенокос. Какое дело ей, доярке, до сенокоса! Есть же бригадир, звеньевая. А она стоит и караулит, чтобы ни одна женщина не унесла с поля охапку травы для своей коровы. Конечно, с одной стороны, Хабиб должен быть доволен, что она так стережет колхозное добро. А с другой… И эта другая сторона вставала ему поперек горла. Ведь, если разобраться, эта вездесущая Хасбика подрывала его председательский авторитет. Можно подумать, что не он хозяин и руководитель колхоза, а она, потому что когда он, Хабиб, ругал женщин за то, что они таскают траву с сенокоса, то те не обращали на его слова никакого внимания. Чуть ли не тачками возили траву прямо мимо его окон. Когда же Хасбика вставала на дороге в своем неизменном коричневом штапельном платье, скрестив на груди большие жилистые руки, женщины тут же бросали траву. Чаша его терпения переполнилась, когда Абдулкадыр рассказал ему о случае с кормами. Тогда-то он окончательно решил отделаться от Хасбики. Празднество было устроено в правлении колхоза. Конечно, это помещение не могло вместить всех желающих, много их толпилось в коридоре. Облепили окна снаружи.

Хасбика-ада появилась в последний момент, когда все уже сидели за богато накрытым столом.

— Вабабай! — хором воскликнули женщины. И даже Хабиб как-то по-бабьи ахнул.

На Хасбике было бархатное платье цвета нежно-зеленой лужайки, еще не запыленной, не пожелтевшей от солнца. На голове цветастый платок с золотыми прожилками — подарок журнала «Женщина Дагестана». Ноги обуты в белые лакировки. Из всех своих орденов она надела только орден Ленина. И этот орден придавал всему ее облику такую значительность, что все невольно встали при ее появлении.

— Вуя! — воскликнул кто-то. — Зачем тебе на пенсию? Ты же, оказывается, совсем молодая!

— Подумать только, какая красота скрывалась за ее коричневым штапельным платьем!

Пока женщины шумно выражали свой восторг, Хабиб заботливо и почтительно усаживал ее между собой и Абдулкадыром.

Вот Хабиб ударил карандашом по графину, требуя тишины, и праздничный вечер начался.

Первым, конечно, держал речь председатель. Это была хвалебная речь, в которой Хасбика-ада превозносилась до небес, отдавалась дань ее самоотверженности, ее неподкупной честности, ее преданности ферме и колхозу. В конце речи Хабиб со слезами в голосе пожелал ей долгого здоровья на радость им всем и вручил от имени райкома партии Почетную грамоту, а от колхоза памятный подарок — золотые наручные часы.

Вторым должен был выступать Абдулкадыр. Но у несчастного так разболелся зуб, что он с видом мученика только показал на свою щеку, которую раздуло, словно во рту у него было по меньшей мере голубиное яйцо.

Много пламенных речей было произнесено на этом торжестве. Особенно долго, словно листая всю жизнь Хасбики, говорила ее соседка по дому и товарка по работе Айшат. Она не забыла упомянуть о том, как Хасбика-ада своим примером учила молодых доярок, как она брала у них худших коров и возвращала их только тогда, когда эти коровы своими качествами уравнивались с лучшими, а то и превосходили их. «Словом, — закончила свое выступление Айшат, — для всех нас она была и остается примером мужества, самоотверженности и любви к своему делу».

Короче всех выступила сама Хасбика. Встала, натянула на голову соскользнувший платок; на мгновение верхняя губа потонула в нижней…

— Спасибо, мои дорогие аульчане, за все добрые слова. За ласку вашу, за уважение ваше спасибо! Но только не моя заслуга в том, что ферма наша — лучшая в районе. Это… в этом… словом, спасибо всем вам, мои дорогие доярки. Ведь это вы трудились, не зная отдыха. Это ваши руки трескались на морозе и шелушились от солнца… Много говорить я не буду, да и не умею я говорить… а хочу вручить свой рабочий фартук нашей молодой, но очень старательной доярке Камиле… пусть она, так сказать, не посрамит чести… словом… — Хасбика-ада сбилась, махнула рукой и протянула фартук Камиле.

— Спасибо, Хасбика-ада, — вспыхнула Камила, — я так тронута… мне еще надо заслужить право носить этот фартук. Но я не могу его принять, потому что я получила вызов из сельхозинститута. Завтра уезжаю сдавать экзамены. А фартук вручи лучше Зорянке. Она его больше заслужила.

— Ну что же, — согласилась Хасбика-ада, — желаю тебе удачи. А Зорянка, она тоже уважаемая доярка и всем известная певунья. С ней на ферме работать одно удовольствие. — И она подошла к Зорянке, желая вручить ей фартук.

— Ой, Хасбика-ада, получить от тебя эстафету — это для меня такая честь! Но я ведь тоже уезжаю. В Москву. В Тимирязевку. Такое уж совпадение. Прости.

При этих словах Хабиб вздрогнул и подозрительно покосился на Хасбику, а Абдулкадыр аж застонал, схватившись за щеку. И только сама Хасбика, казалось, была спокойна.

— Ну что же, — продолжала она после небольшой паузы, — каждая доярка на нашей ферме достойна принять мой фартук. И я с радостью вручаю его Умагани, моей старой подруге. Мы ведь с ней поднимали ферму еще в тридцатые годы…

— Ты же знаешь, Хасбика-ада, — поднялась Умагани, — что мне на операцию ложиться… еще неизвестно, чем это кончится…