— Сыновья никуда не уезжали? — спросил он, наморщив лоб.

— Нет, — покачала головой жена, и всю ее сковал липкий страх, что вот сейчас он спросит о дочери.

— А дочь? — И его редкие брови с двумя-тремя седыми волосками поползли вверх.

— Ее… ее… не-е знаю, — пролепетала бедная женщина.

Гаджикули опустился на бревно, которое всю жизнь служило ему стулом. Он снял папаху и сложил ее вдвое на колене, надел и снова снял. Жена замерла, хорошо зная, что этот жест выражает у него сильное волнение. Однако он не сказал ни слова.

К гостям Гаджикули вышел спокойным, полным достоинства.

— Асаламалейкум, гости дорогие, пусть ваши ноги, что ступали по моему полу, на том свете проложат себе дорогу в рай.

— Ваалейкум салам, Гаджикули! — поднялись ему навстречу старцы. — Желаем и тебе райский уголок на том свете. А на этом пусть все твои близкие доживут до твоего возраста.

Хотя старики не спеша обменивались приветственными словами, по каким-то неуловимым приметам Гаджикули понял, что в дом его пришла беда.

На секунду он потерял власть над собой и, забыв о приличии, первым сел на табуретку.

— Мы к тебе по делу, почтенный Гаджикули! — сказал старейшина рода и выразительно взглянул на его жену, которая стояла на пороге, скрестив руки, и смотрела на него со страхом.

Поняв этот взгляд, горянка тут же вышла из комнаты. Но все-таки она не ушла совсем, а приникла к окошку — тогда еще стекол не было и окна закрывали ставнями.

— Почет твоей голове, Гаджикули, — услышала она слова старейшины. — Ты умудрен жизнью и знаешь — не всегда солнце греет вершину, бывает, что и град ее бьет. Поверь, нам легче было бы проглотить вот эту гору, чем идти к тебе с таким делом, но… Притоки не всегда подвластны реке. — И мать Зарифат увидела, как он протянул мужу кожаную веревку с двумя узелками.

Гаджикули, как и там, в лудильне, снял папаху и сложил ее вдвое на колене, снова надел и снова снял. И только потом принял из рук старца веревку. Но рука его дрожала, и веревка упала на пол.

— Что случилось? — воскликнул он, теряя власть над собой.

И тут выступил вперед Шамсудин.

— Мой сын украл твою дочь, — проговорил он, опуская голову. — Лучше бы мне лечь в сырую землю, чем дожить до такого дня.

— Зарифат! — и Гаджикули, вскочив с табуретки, положил руку на рукоятку кинжала.

Так была нарушена мирная жизнь сразу в двух аулах. В лудильнях погас огонь. В саклях не разжигали очага. В лугах не пасли скот. На полях не сеяли ячменя, на мельницах не молотили зерна.

Жители обоих аулов ждали решения старейшин из аула Загадка. Несколько дней и ночей совещались мудрые старцы и наконец вынесли решение. Оно было непреклонным: струнчане должны немедленно вернуть Зарифат, иначе — смертельная война между двумя аулами, война не на жизнь, а на смерть.

Но отдать Зарифат — это значит погубить ее. Не пройдет и получаса, как на ее юном теле появятся восемь кинжальных ран, начиная с удара отца и кончая младшим братом. Ведь кость, которую нюхала собака, не положишь на стол перед порядочными людьми. Кроме того, вернуть Зарифат можно только через труп Абдуллы.

Но даже если бы оба аула принесли в жертву своих юных, своих безрассудных влюбленных — Абдуллу и Зарифат, и на этом не кончилась бы вражда. Братья опозоренной девушки мстили бы мужчинам из рода Абдуллы, те в свою очередь — братьям Зарифат.

Итак, любовь Абдуллы и Зарифат положила начало кровной мести, которая могла продолжаться столетия. Только потому, что по обычаям гор нельзя трогать седых стариков, которые пришли в чужой аул, чтобы решить вопрос миром, они вернулись домой живыми и невредимыми.

Но уже навстречу друг другу, конные и пешие, вооруженные до зубов, двигались мужчины двух аулов. Уже слышался дробный стук копыт и звон камешков, скатывающихся в пропасть, и позвякивание кинжалов — и все это, удесятеренное эхом, вселяло в сердца непомерную тревогу.

И вот уже кто-то первым выхватил из ножен кинжал. И первая пуля уже готова была покинуть свое гнездо. И неизвестно, чем кончилось бы все это, если бы вдруг между двумя воюющими сторонами ни упал женский платок. То мать Зарифат преградила путь пулям и кинжалам.

Три дня и три ночи никто не мог уговорить женщину покинуть место боя. Пришлось загадчанам отступить, но, уходя, семеро братьев и жених Зарифат не надели папах, давая этим понять, что кровь все равно прольется.

…Это случилось семь месяцев спустя. Абдулла, как мог, оберегал свое короткое счастье, понимая, что каждый его миг может оказаться последним.

В ауле Струна уже стали косо посматривать на Зарифат: ведь это она своим дерзким поступком навлекла столько бед на их аул. С того дня, как появилась у них эта девушка, они ни одной ночи не спали спокойно, и каждый мужчина держал под подушкой оружие. Тропинки, ведущие в их аул, зорко охранялись. Жили они теперь как в засаде — никто не выходил за пределы аула и никого не впускали в аул. Кроме того, теперь хозяйкам негде было заказывать кувшины, кастрюли и медные тазы — саргасы. А ведь жизнь не могла остановиться — игрались свадьбы, рождались дети… Но невесты не получали в подарок от женихов блестящих кувшинов. Но новорожденных купали в дырявых саргасах.

Одна находчивая женщина пустилась на хитрость. Она попросила свою родственницу из аула Карха заказать для нее кувшин в ауле Загадка. Но, увы, хитрость была разгадана. Никто не принял у нее заказа. А семь лудилен братьев Зарифат вовсе стояли закрытыми.

Но шло время, и в обоих аулах привыкли к этому положению. Казалось, установилась мирная жизнь. Но только на первый взгляд. На самом деле те и другие затаились. Так зверь, обретя безопасность в своей берлоге, не забывает, что его подстерегает охотник.

Этим охотником была семья Гаджикули. В одну душную беззвездную ночь ставни в доме Гаджикули не открывались почти целые сутки. На семейном совете было решено, что молодых убьет Гаджикули. Он сам вызвался сделать это и убедил сыновей в своей правоте:

— Я стар, одна нога в могиле. На этой земле я вдоволь видел солнца и дождя, мне нечего терять. А вы молоды. Нельзя допустить, чтобы пролилась и ваша кровь…

В темный безлунный вечер Гаджикули, обманув бдительность дозорных, прокрался в аул Струна. На плечи его была наброшена шуба, а под мышкой он держал самодельный пистолет с двумя пулями.

В кромешной мгле слышался рев реки, нескончаемый гул водопада… Гаджикули отыскал дом Шамсудина, отворил ворота и, держась в тени ограды, подкрался к крыльцу.

— Знаешь, Абдулла, — услышал он нежный голос дочери, и от этого родного голоса рука его, державшая пистолет, задрожала, — я вчера видела во сне, будто на одном из семи родников погасла струна, а я будто превратилась в птицу и летаю, ищу эту струну, но никак не могу найти. Мне страшно, Абдулла.

И мужской голос отвечал ласково:

— Что ты, моя красивая, разве на том роднике может погаснуть струна! Это же только сон. Знаешь, если бы не ты, я никогда не узнал бы, что такое любовь! Мне кажется, до встречи с тобой меня не было, то есть я был, но это был не я. Даже один день с тобой я не променяю на целый век без тебя.

Гаджикули, притаившись у крыльца, не удержался от вздоха — за весь свой век у него не было даже мига, который бы он отдал хотя бы за день, не говоря уж о целой жизни. Он никогда не говорил жене таких слов и никогда ничего подобного не слышал от нее. В его душе все перевернулось. И он уже хотел бросить свой пистолет, но вспомнил о сыновьях. Утром старший сказал ему: «Отец, если сегодня ты не сделаешь этого, то я пойду туда сам».

И Гаджикули, вытянув руку из своей засады, прищурился и выстрелил. Он был уже стар, зоркость давно изменила ему. Но на этот раз пуля попала в самое сердце. Раздался резкий, отрывистый, механический звук. Где-то вскрикнула птица, тяжело ухнула каменная глыба, и Абдулла, покачнувшись, упал на руки Зарифат.

Гаджикули помнил и о второй пуле. Его палец, скрюченный от старости, не гнущийся и задубелый от долгой работы лудильщика, уже коснулся курка, но в это время из-за туч выглянула звезда. Одна-единственная маленькая звездочка в огромном темном небе. Но она светила так ярко, так старательно, так самозабвенно, что его глаза, глаза старого орла, утратившего зоркость, не могли не заметить большой живот дочери.