Тут Аймисей подошла к мужу и незаметно ущипнула его за руку.

— Друзья! — поняв ее сигнал, поднялся Ахмади. — Мы здесь собрались не затем, чтобы обсуждать способности Машида, а для того, чтобы отметить день, когда сыновья становятся взрослыми. Раньше у нас в ауле таким днем считался день, когда отец начинал строить сыну дом, в котором юноша совьет свое собственное гнездо. Но времена меняются. Теперь наши сыновья взрослеют гораздо раньше. Если родина призывает своего сына в армию, значит, он уже вырос настолько, чтобы стать ее защитником. И поэтому в нашем ауле Струна возник новый обычай — считать этот день днем, когда взрослеют сыновья.

Все захлопали, зашептались, загомонили.

— Так пожелаем нашим сыновьям большой и счастливой дороги в зрелость! — выждав немного, продолжал Ахмади. — А если у кого есть какой талант, так служба в армии вовсе не зароет его в землю, а, наоборот, будет для него словно хороший дождь для доброго зерна. А теперь выпьем и закусим. Надо и мою мать уважить, она очень постаралась для сегодняшнего стола, — и Ахмади первым осушил свой бокал.

На несколько минут за столами воцарилась тишина. Слышно было только, как скрежещут о тарелку ножи, разрезая ароматное мясо, да булькает буза, выливаясь из горлышек запотевших в погребах кувшинов, да еще шумят деревья, растревоженные неожиданным порывом ветра.

И вдруг кто-то выкрикнул:

— Узлипат идет!

И все вилки застряли на полдороге ко рту. И все глаза устремились к воротам.

— Ах, как хорошо, что ты пришла! — запричитала Патимат, вскакивая с табуретки и пытаясь усадить на нее Узлипат. — Без тебя и праздник не праздник.

— Вот чей портрет надо нарисовать! — торжественно провозгласила Патасултан, поднимая к небу указательный палец. — Ведь от явной смерти спасла мою дочь.

— Одну, что ли, твою дочь она спасла? — обиделась Умужат. — Моя Хамиз два года ни кусочка не могла взять в рот. А теперь хоть мешок камней проглотит — все переварит.

— Извините, я опоздала, — оправдывалась Узлипат. — Вызвали в аул Мечери. Там у женщины были трудные роды. Но теперь все в порядке. Мальчик родился. Я так счастлива… Танцевать хочу. А почему нет музыки?

— Почему нет музыки? — как эхо подхватили женщины. — Узлипат хочет танцевать!

Ударил барабан. Зазвучала зурна. Узлипат вышла в круг.

— Ребята, что же вы сидите?! — закричала Умужат.

И семь призывников, как семь молодых, набирающих силу орлят, закружились вокруг девушки, что считалось данью особого уважения, ибо обычно, наоборот, несколько женщин танцевали с одним мужчиной.

— Ах, какая девушка! — воскликнула Патимат и чмокнула кончики своих пальцев.

— Даже если с ней будут танцевать мужчины всего аула, этого все равно будет мало, чтобы выразить, как мы, мужчины, уважаем ее, — сказал старый Абдулхалик, поднявшись из-за стола и подходя ближе к кругу танцующих.

— Эта девушка заслуживает такого счастья! На губах смех, на душе мир, а из каждого пальца вытекает бальзам, — подтвердила Патасултан и зашептала, наклоняясь к Абдулхалику: — А ее жених Башир что-то все тянет со свадьбой. Другие в ее возрасте уже водят за ручки детей. А он, видите ли, все учится. Ох уж мне эти ученые! Чует мое сердце, что-то здесь не так. Не заварил ли он в городе другую кашу?

— Не знаю, не знаю, — уклонился от разговора Абдулхалик. — Это их дело, пусть сами и разбираются.

— Вуя, сестра Патимат, — зашептала Патасултан в другую сторону, — ты никому не передавай, но я слышала из одного очень весомого рта, из которого никогда не вылетают пустышки цветов, а всегда только плоды, что у этого Башира есть в городе свое гнездо.

— Какая непорядочность! — возмутилась Патимат. — Ну полюбил другую — так и скажи. Зачем же обманывать? Мы должны раскрыть ей глаза.

— Говорят, его родители еще надеются, что он образумится и вернется в аул. А она, бедняжка, ничего не знает, — вздохнула Патасултан.

— Откуда же ей знать, если он что ни день пишет ей письма. Вот и верь после этого мужчинам, — разволновалась Патимат.

— Вечно ты витаешь в облаках, — одернула ее Патасултан. — Все принимаешь за чистую монету, как невинная девушка. Начиталась небось книг… А им, писателям, просто делать нечего, вот они и сочиняют! А в жизни все не так. Я, дорогая, не верю ни одному человеку, особенно если этот человек мужчина.

А Узлипат все кружилась и кружилась в танце, не ведая того, что женщины уже разобрали по косточкам ее саму и ее любовь. И каждая косточка, более лакомая, чем все блюда этого стола, была с аппетитом обглодана и обсосана ими.

— Ух, устала, сдаюсь! — наконец подняла руки Узлипат.

И сразу же смолкла музыка. Все вокруг захлопали. И женщины расступились, пропуская хозяйку.

— Спасибо тебе, доченька, что ты пришла к нам в такой радостный для нас день, — проговорила Аминат и, взяв Узлипат за руку, как бы невзначай посадила ее рядом с Шапи, который сразу вскочил как ужаленный.

— Привет, Шапи! — улыбалась Узлипат. — Садись, говорят, в ногах правды нет. Вчера я тебя не стала будить. Муж больной сам приехал за мной на мотоцикле.

— Конечно, тебе все равно, с кем ехать, — обиженно произнес Шапи.

— Какой ты смешной! Просто я тебя пожалела.

— Я не люблю, когда меня жалеют, — вспыхнул Шапи.

— Ну хорошо, хорошо, не буду. Положи-ка мне чуду. Ужас как есть хочется!

— Тебе с чем? — оживился Шапи, радуясь, что может хоть чем-то услужить ей. — С творогом, с зеленью или с потрохами?..

— Что-то я не помню, чтобы тебя так пышно провожали в армию, — заметила Узлипат, с аппетитом уплетая чуду с потрохами. — Кажется, я вообще не помню, когда ты ушел в армию. Просто в один прекрасный день ты исчез и появился только через два года. Помню, я приехала домой на каникулы, и мне показали твою лудильню, — беспечно болтала Узлипат, не замечая, что с каждым ее словом Шапи становится все мрачнее.

— Конечно, разве ты вообще обо мне помнишь, — наконец пробурчал он и залпом опрокинул в рот рюмку водки. — Где тебе меня помнить! Зато, наверное, до сих пор не забыла, как провожали Башира.

— Какой ты злой, — ласково попрекнула его девушка.

Но Шапи уже понесло, он не мог остановиться. Сквозь ватный туман до него доносились слова Узлипат:

— Баширу, между прочим, вообще не устраивали проводов. Он же учился в институте, а потом в аспирантуре.

Последняя фраза окончательно взбесила Шапи, она была для него словно плетка для горячего скакуна.

— Ах, в институте! Они, видите ли, в институте обучались, а потом еще и в аспирантуре. Поздравляю, у тебя будет высокообразованный муж. Конечно, зачем таким армия…

— Что с тобой, Шапи? — удивилась Узлипат. — А в армии он отслужил, только не так, как ты, а каждое лето по нескольку месяцев.

— Вот именно, не так, как я, не так, как все. Он же особенный! Так выпьем за твоего необыкновенного, не такого, как все, за будущего профессора, нет, академика… — И Шапи, не дожидаясь ответа, снова опрокинул рюмку.

— Ну, знаешь… — в свою очередь рассердилась Узлипат и поднялась, чтобы уйти.

Но Шапи силой усадил ее на место.

— Нет, ты не выпила за его здоровье.

— Не надо, Шапи, — взмолилась Узлипат, смотря на него с неподдельным сочувствием, — давай-ка лучше выпьем за твое здоровье.

— За здоровье простого лудильщика? — заплетающимся языком, но все еще с норовом проговорил Шапи.

— А разве это плохо — быть таким лудильщиком? Каждая девушка мечтает иметь кувшин, сделанный твоими руками. Кстати, я тоже хотела принести тебе свой старый кувшин, чтобы ты его обновил.

— «Хотела»! — выразительно подчеркнул Шапи. — Но, заметь, не принесла. Знаешь, я давно, давно хотел тебе сказать… — Шапи посмотрел в глаза девушке и, мгновенно протрезвев от ее осуждающего и в то же время сочувственного взгляда, проговорил, словно бросился в пропасть Цолбок: — Я люблю тебя. Никто не будет любить тебя так, как я. — И, не смея больше взглянуть на Узлипат, чувствуя, что несказанная, невиданная смелость снова покинула его, потянулся за водкой.