— Вот здорово! — обрадовался Ахмади. — Какая ты молодчина, хоть и девчонка!

И он от души пожалел, что у Икара не было такой помощницы, — тогда бы он наверняка не разбился.

…Мать Аймисей не могла нарадоваться на дочку — каждый день она уходила в горы и возвращалась с полной корзинкой кизяков. «Бывало, пробегает без толку все каникулы, а теперь стала такая хозяйственная. Что ни день — приносит кизяки и складывает на зиму», — делилась она своей радостью с соседками.

И невдомек ей было, что дочь вовсе не ради кизяков убегает из дому и что добрых полдня она проводит в пещере, пришивая перья к матерчатым самодельным крыльям.

Но, как говорится, какой бы длинной ни была тропинка, все равно у нее есть конец.

И вот наступил день, когда крылья были готовы…

Все ребята собрались на лужайке у семи родников. Как раз над ними возвышался утес, с которого Ахмади и намеревался взлететь в небо.

Стоял ясный солнечный день июльского лета. Небо сияло бирюзой, а земля изумрудом. В необъятной выси, широко распластав свои могучие крылья, парили орлы. А люди занимались обычными будничными делами. Мать Ахмади, Аминат, не подозревая о величии момента, окучивала картошку, которая уже выпустила веселые лиловые цветы с желтыми глазками. Байсунгур, привычно размахивая серпом, жал на лугу траву.

И надо всем этим, словно приветствуя мирную жизнь под мирным небом, счастливо заливался жаворонок. Он то спиралью ввинчивался в небо, то камешком летел вниз, к земле, будто боялся обидеть кого-то из них или соединял землю и небо невидимыми нитями. Словом, держась недалеко от земли, жаворонок не забывал и о небе.

Ахмади надел свои крылья, затянул ремни и гордо встал на утесе.

У мальчишек так и загорелись глаза. А девчонки выражали свой восторг буйными вскриками: «Вай! Вабабай! Глядите, Ахмади сейчас полетит в небо, как жаворонок!» Аймисей стояла вся красная от волнения и гордости — ведь это ей он доверил свою тайну. Более того, она сама, собственными руками, шила эти крылья.

— Эй, тише! — закричал Ахмади. — Закройте на минутку глаза. А когда откроете, я уже буду лететь над вами.

И хотя ребятам очень хотелось увидеть, как он оторвется от утеса и взлетит в небо, они послушно зажмурились. Разве можно перечить такому смельчаку?!

И только Аймисей ослушалась. Она приоткрыла один глаз и увидела, как Ахмади взмахнул руками с нацепленными на них крыльями, но, вместо того чтобы подняться в воздух, камнем бухнулся вниз. Она вскрикнула.

Ребята открыли глаза и, обгоняя друг друга, бросились к своему поверженному герою.

Ахмади неуклюже лежал на траве, из носа у него текла кровь. Ребята пытались поднять его, но он так запутался в своих крыльях, что не мог даже пошевелиться и только бормотал: «Мама, мама…»

— Бегите кто-нибудь за матерью, — приказала Аймисей. — Она там, на делянке…

В тот же час «героя» увезли в больницу. У него оказалась трещина ключицы и перелом руки, и он два месяца проходил в гипсе.

Так бесславно кончилась попытка Ахмади преодолеть земное притяжение.

Но лестное прозвище «Икар» прочно закрепилось за ним.

…Ахмади суждено было подняться в небо. В восемнадцать лет ушел на фронт летчиком, а вернулся с черной повязкой на глазах.

Но, заслышав гул самолета, он всякий раз вспоминал свое детство, свой бесславный и все-таки прекрасный полет на самодельных крыльях, свою юношескую мечту о небе и испытывал такое страдание, по сравнению с которым физическая боль — ничто.

Жена, зная об этом, всеми силами пыталась его отвлечь, переключить его память на другие, более веселые воспоминания. Вот и сейчас она сказала, стараясь придать своему голосу беспечность:

— Милый, а помнишь, как ты ездил в Манзикули за абрикосами?

В семейных преданиях хранилось два замечательных случая из детства Ахмади. Один — с крыльями Икара. Другой — с абрикосами и осликами. И если первый болью отзывался в сердце Ахмади, напоминая о несбывшейся мечте, то второй, казалось, не сулил никаких огорчений.

Но сегодня почему-то даже этот безобидный, этот забавный случай с десятью осликами не веселил его.

Один за другим ложились на кладку кирпичи. И тяжелыми, как эти камни, были его воспоминания.

«Горы и скалы, пастбища и родники, — мысленно обращался он к ним, — я вижу вас прежними: зелеными — весной, разноцветными — летом. Помните ли вы мальчишку с облупленным носом? Давно уже нет на свете того мальчишки, а вместо него ходит по тропинке седой человек с черной повязкой на глазах. Когда вы увидели его в первый раз, горы, вы, наверное, удивились, почему он идет так боязливо, так осторожно, словно и не горец, а приехавший сюда горожанин. Но скоро вы все поняли, вы стали бережно водить его по тропинкам, звуком упавшего камешка вы оповещали его об опасности, журчанием родника — о привале, эхом — о приближающейся машине. Вы стали беречь своего сына, бывшего мальчика с десятью осликами, бывшего «Икара» с наивными самодельными крыльями, бывшего солдата с живыми веселыми глазами».

— Аймисей, а ты помнишь, какого цвета были у меня глаза?

— Зачем ты опять об этом? Ведь столько времени прошло.

— Я хочу вспомнить, какого цвета были у меня глаза, — упрямо повторил Ахмади. — Или ты забыла?

— Милый, разве я могла забыть? Знаешь, когда я по-настоящему увидела их в первый раз? Там, в пещере, когда ты откинул овчинную шубу и показал мне крылья из бумаги. Глаза у тебя были большие-большие, цвета печени только что освежеванного барашка. И они улыбались раньше, чем улыбнутся губы…

— Спасибо! — глухо сказал Ахмади. И отвернулся. Может быть, он хотел скрыть от жены невольные слезы. Может быть, судорогу, неожиданно исказившую его лицо. А может, там, вдали, на извилистой черной тропинке, хотел увидеть мальчика на ослике во главе целого ослиного каравана…

…В то утро отец положил на спины девяти осликов плетеные корзины, а на десятого посадил сына.

— Езжай в Манзикули, за абрикосами. Надо вовремя собрать… Иначе весь труд садовода пойдет насмарку.

Едет Ахмади верхом и громко распевает песни. Едет навстречу солнцу. Шуршат камешки под копытцами ослов. И вдруг один камень срывается и летит в пропасть. «Пожалуй, так недолго потерять и осла», — думает мальчик и, оглянувшись, начинает считать: один ослик, два ослика, три ослика. Словом, насчитал девять. «А где же десятый? — пугается Ахмади. — Неужели потерял?» «Потерял!» — тут же подтверждает эхо. Он снова считает, загибая пальцы: «Один ослик, два ослика, три ослика… девять!» От страха и от усердия пот выступает у него на лбу. «Неужели недоглядел? Что скажет отец? Что скажут там, в Манзикули? Ну и ротозей же ты, Ахмади! Тебе нельзя доверить даже ослов». Он слезает со своего ослика и снова начинает счет: «Один ослик, два ослика, три ослика… десять осликов. Ура, все на месте!» Успокоенный, мальчик садится на осла и едет дальше. И снова утреннее солнце ласкает его. И снова песня так и рвется из горла. А ветер подхватывает ее своими крыльями и разносит далеко-далеко. И вот уже кажется, что поет целый хор и Ахмади в нем — запевала.

«Пожалуй, надо опять посчитать, — через некоторое время решает Ахмади и, обернувшись, загибает пальцы: — Один, два, три… Вабабай, опять только девять ослов!» Мальчик сползает со спины осла и снова начинает счет: «Раз, два, три… десять. Вах! Откуда же он взялся?!»

Ахмади взбирается на спину ослика и опять считает — опять получается девять! Снова слезает — десять. Снова садится на осла — девять. Ахмади чуть не плачет — ему кажется, кто-то, прячась за этими скалами, просто издевается над ним.

Когда старший брат, посланный ему навстречу, показался на дороге, Ахмади бросился к нему с криком:

— Алибулат, я, кажется, потерял осла. Он, наверное, свалился в пропасть.

Брат пересчитал ослов. Все десять были налицо.

— И у меня так получается, когда я схожу с осла, — смущенно признался Ахмади. — А как только сяду, снова девять.

— Ха-ха-ха! — расхохотался брат. — Так ты же не считаешь того осла, на котором сидишь».