Тем самым, мы видим здесь дальнейшую «интериоризацию» концепций внешней безопасности, когда за основу берутся даже не критерии «внутреннего спокойствия» в стране, а непосредственно условия «личной безопасности» монарха. Концептуально это указывает на любопытную систему тождеств, которая – если вдуматься – присутствовала уже в Акте Священного союза 14/26 сентября 1815 года. А именно: безопасность и мир в масштабах всей Европы эквивалентен внутреннему спокойствию в каждой отдельной ее стране, которое, в свою очередь, основано на соблюдении безопасности лично в отношении персоны монарха, с которой отождествляется весь режим (здесь можно также вспомнить сказанные Лагарпу слова, с которыми Александр I вступал на престол, – его «чистая совесть» как основа любой системы безопасности, от личной до общеевропейской540).
В цитированном письме процедуру вооруженной интервенции Каподистрия представлял себе на примере Неаполя следующим образом: сначала союзные державы предлагают революционному правительству аннулировать все насильственные действия начиная с 2 июля 1820 года, вернув тем самым королю всю полноту власти, которую тот затем использует, чтобы «незамедлительно даровать своему народу новые установления, способные обеспечить благоденствие внутри страны». Если же правительство отказывается, то войска союзников вступают в Неаполь для «восстановления порядка». Причем главным участником переговоров относительно выбора того или иного варианта мог быть только неаполитанский король.
Через две недели, непосредственно перед началом в Троппау важнейших переговоров, Каподистрия развил свои мысли в записке к Александру I от 5/17 октября 1820 года. По его мысли, конгресс должен был продемонстрировать единство перед лицом революции – «этого врага всех народов и всех правительств». Он вновь указал на «антинаполеоновские» договоры марта 1815 года в качестве прецедента того, чтобы «выступить с оружием в руках против революции и стремиться победить ее, какова бы ни была страна, где революция уничтожает установленный всеобщим союзом порядок». При этом необходимо было учитывать мнение, что революции в Испании, Португалии и Неаполе стали возможными из‑за слабости абсолютной власти, а потому в этих странах требовалось разумное применение либеральных принципов, как это случилось во Франции после Реставрации. Наконец, преодоление революционного кризиса должно было послужить толчком к новому институциональному развитию «всеобщего союза» на принципах Акта 14/26 сентября 1815 года, а именно к принятию нового кодекса международного права, «который являлся бы подлинным воплощением заветов верховного законодателя всех христианских народов»541. Нельзя не отметить здесь, насколько подобная идея опережала время, поскольку принятие международных кодексов, обязательных для исполнения всеми государствами, стало возможным только в XX веке.
Итак, не отказываясь ни от либеральных в своей основе политических идей, ни от их религиозных обоснований ссылками на дух христианства, Каподистрия (а с ним и Александр I) приложили все усилия, чтобы на конгрессе в Троппау принять соглашение о возможности вооруженной интервенции союзников на территорию любой европейской страны, где происходит революция (или даже распространяется ее угроза). Это соглашение было оформлено как «Троппауский протокол» (das Protokoll von Troppau) от 7/19 ноября 1820 года, на который неоднократно ссылались историки как на «образец мировой реакции».
В рамках анализа, предпринятого в данной статье, этот протокол рассматривается как прямое развитие той концепции коллективной безопасности, которую заложили более ранние декларации Священного союза. А именно: в Троппау была решена проблема, явно не предусмотренная Актом 14/26 сентября 1815 года: как должна реагировать система безопасности, если внутри одной из стран союза произошли революционные изменения? Что делать, если одна из «братских» монархий сдалась на милость революции – этому эсхатологическому врагу, снова и снова «возрождающемуся Наполеону»?
Троппауский протокол давал четкий ответ: 1) считать такое государство временно исключенным из союза; 2) не признавать при этом «совершенные путями незаконными» перемены в этом государстве; и, следовательно, 3) «употреблять для его возвращения в среду союза предварительно дружеские усилия, а затем принудительную силу, если употребление этой силы оказалось бы неизбежным». Подчеркнем, что последнее напрямую обусловлено в протоколе той угрозой безопасности другим странам, которая исходит от государства, где произошла революция542.
Обратим внимание на своего рода «медицинский дискурс» в данном преломлении концепции безопасности: революция отождествляется с болезнью (этот дискурс, впрочем, был заметен и в более ранних документах эпохи и особенно четко виден в манифесте Александра I от 1 января 1816 года). Методом ее лечения тогда выступает отсечение «больного члена организма», чтобы не заразить остальных. Характерно, что, согласно манифесту от 1 января 1816 года, революцией был болен не отдельный человек, но целый народ (имелся в виду французский), который определялся как «буйный, мятежный» и которого могло спасти лишь «смирение и осознание своей вины перед Богом». В роли же «спасителей» выступали войска союзников, что давало тогда дополнительные обоснования для продолжения оккупации Франции (она была нужна, согласно манифесту, не в политическом смысле, а чтобы полностью свершилось во Франции «покаяние и исправление нравов»)543.
Троппауский протокол дальше развивал эти методы «оперативной хирургии» в отношении революционных стран: отсечь больной член, который угрожал другим, применяя при этом «принудительные», то есть военные, меры и полагая, что именно они позволят «восстановить порядок». Характерна также преамбула протокола – в ней, как и в предыдущих документах Священного союза, говорилось о движении к «царству правды и закона под покровом христианской нравственности и просвещенного управления», к «счастливому и мирному развитию цивилизации», но для этого сначала необходимо «предупредить дальнейшее развитие зла, угрожающего общественному строю»544.
С точки зрения Александра I, «возвращение зла», о победе над которым он, казалось бы, раз и навсегда уже торжественно объявил всему миру 1 января 1816 года, означало возобновление «борьбы с возрожденным Наполеоном» во имя всеобщей безопасности и мира. Отличием, однако, от кампании 1815 года было то, что в роли противника теперь выступали уже не какая-то отдельная страна или народ, а прежде всего идеи и символы революции, а также невидимые, но скоординированные между собой вездесущие заговорщики, которые их распространяли.
Декларации последующих конгрессов Священного союза в Лайбахе и Вероне в 1821–1822 годах лишь продолжили эту линию. Контекстом для их появления стало разрастание революций в странах Южной Европы: вслед за Неаполем на Сицилии, а также в Сардинии-Пьемонте и, наконец, в Греции. В декларациях Священного союза все эти революции осмысливались как единый процесс: «Проявление зла в столь различных пунктах и тот факт, что всюду оно принимает одинаковые формы, слишком ясно доказывает общее его происхождение»545. Тем самым, эти революции отрывались от своих реальных социально-политических корней. Указанное выше «зло» оказывалось предельно обезличенным и восходило не к кому иному, как к «врагу Христа», источнику всеобщего зла в мире. Поэтому и борьба с ним носила характер последней схватки со злом перед наступлением «царства вечного мира и справедливости». Очень ярко об этом свидетельствует уникальный источник – переписка Александра I со своим ближайшим в духовном смысле сподвижником князем А. Н. Голицыным, перед которым царь полностью раскрывал свои религиозные чувства в их неразрывном единстве с политическими принципами и делами. Царь подчеркивал: он противостоит «всеобщему заговору карбонариев, радикальных уравнителей и революционеров всех мастей», которые принадлежат к «антихристианским сектам», «исповедуют так называемую философию Вольтера и прочих» и мечтают ниспровергнуть «не правительства, а саму Религию Спасителя». И победить этот «мировой заговор» могли только монархи, которых «сам Господь поставил во главе народов» и которые не будут «склонять голову перед этой сатанинской властью, все время растущей и все больше открывающей свое истинное лицо»546.
