В основу концепции сформулированной таким образом темы положен ряд предпосылок. По существу, речь идет о трех предварительных соображениях6. Во-первых, это утверждение, что географические пространства в «долгом» XIX веке постепенно переходили в трансграничные пространства коммуникации. В этих пространствах коммуникации происходили процессы разнообразного обмена опытом и трансфера знаний, наблюдения друг за другом и определения новых вызовов совместно или друг против друга. Это относится к первым международным структурам, таким как Священный союз, но в равной степени и к тайным обществам – например, декабристов и демократов-националистов Джузеппе Мадзини7. Во-вторых, это предположение, что развитие режимов безопасности в XIX веке представляло собой нечто вроде процесса обучения, которому следовали монархи, правительства, государственные медиа и возникающая публичная сфера, а также отдельные сегменты общества. И наконец, в-третьих, важное базовое предположение, что это обучение внутри пространств коммуникации во многом представляло собой процессы трансфера, прежде всего в сферах права, управления, полиции и идеологии. Очерченные соображения образуют рамку для исследований, представленных в данном сборнике.

Исходя из сказанного для истории безопасности вытекают многообразные исследовательские задачи. Так, историки должны не только различать специфику эпох и регионов, империй и (национальных) государств, но и, применяя общие концепции безопасности, видеть также особенности и отклонения, чтобы иметь возможность описать и анализировать их как можно более точно. Кроме того, возникают вопросы о специфическом характере рецепции и воздействия революционных идей и принципов, а также об их кратко-, средне- и долгосрочных последствиях. Рецепция обычно означала и новую интерпретацию. Насколько новыми или оригинальными были меры властей? Каким традициям или заимствованным образцам они следовали? Каким образом были адаптированы? Какие сегменты общества затрагивали? На эти и другие вопросы авторы сборника пытаются ответить применительно к Российской империи.

Речь далее, таким образом, пойдет о сравнительных исследованиях изменения конкретных мер безопасности в отношении политических режимов, а также представляющих их глав государств, членов правительства, чиновников и других представителей элит, а также, насколько возможно, различных групп населения, перед лицом вызовов со стороны революционных или контрреволюционных идей; особое внимание будет обращено на процессы трансфера. Фокус в представленных в данной коллективной монографии работах направлен на отдельные сферы внутренней и внешней безопасности Российской империи и имеет целью осветить конкретные детали изменения дискурса, практик и культуры безопасности с 1790 по 1840‑е годы.

В систематической перспективе при этом вырисовывается широкий спектр мер. К нему относятся, во-первых, учреждение новых институтов, а также расширение и переустройство старых. Примерами могут служить расширение и реформа деятельности городской полиции и жандармерии, создание высшей и тайной полиции, цензуры прессы, а также создание органов по специальным поводам, как, например, Следственной комиссии по делу декабристов, учрежденной в 1825 году в Санкт-Петербурге. Во-вторых, расширение старых, а также разработка новых техник наблюдения, опроса, надзора и контроля, с помощью которых государство наблюдало за обществом, а также за самим собой, – например, предписывая сообщать о злоупотреблениях со стороны чиновников. Примерами технических мер могут быть системы сбора данных – удостоверение личности, паспортная система, регистрация жителей, – а также использование тайной полиции в штатском и осведомителей, или систематический прием и последующее движение доносов, или формирование регулярной системы донесений внутри страны и из‑за границы, как, например, в российской тайной полиции. В-третьих, к этой сфере относятся также концептуализация и разработка новых правовых средств, таких как определение государственных преступлений – включая, например, государственную измену и оскорбление величества, – а также введение чрезвычайного положения, чрезвычайной ситуации, осадного положения. В-четвертых, помимо таких институциональных, технических и правовых мер важными для дискурса безопасности становятся и новые политические предметы – например, социальные вопросы, такие как крепостное право, сословный порядок или вмешательство в религиозную политику. Наконец, в-пятых, появились новые легитимирующие нарративы – например, об отношении России к другим империям или «Западу».

Как в западных, так и в русскоязычных исследованиях существует давняя традиция рассматривать Россию прежде всего как часть европейской системы держав. Из этого следовала возможность сравнения социальных и культурных систем. После 1989–1991 годов и распада Советского Союза сравнительное исследование империй переживало подъем. Однако изначально в рамочном плане оно не выходило за пределы истории европейских держав и Османской империи, хотя обращение к азиатским регионам предполагало возможность расширения8. По-другому акценты расставило лишь новое понимание России как колониальной империи, с апробацией теорий, заимствованных из истории других империй9. С тех пор в фокус попали такие регионы Российской империи, как Аляска, Сибирь и Центральная Азия. Хотя они и до того не были обойдены вниманием исследователей, но редко понимались как колонии. Серьезное внимание привлек к себе к настоящему времени также «железнодорожный империализм» с конца XIX века, охватывающий территории вплоть до Дальнего Востока10. Наконец, новейшие исследования обновили прежние концепции о России как морской державе11. Пока эти исследования в значительной степени ведутся независимо друг от друга. Их увязывание между собой могло бы показать, в какой степени зависимые друг от друга тенденции развития следовали здесь согласованным целевым установкам, рассматривавшим отдельные периферии как хотя и отдаленные, но связанные воедино части политического целого. «Новая имперская история» за последнюю четверть века внесла в этом отношении важные акценты: с одной стороны, для целостного рассмотрения империи, с другой – для представления окраинных областей как временами достаточно самостоятельных и оказывающих в этом качестве влияние на центр игроков12.

Вызов истории безопасности для Российской империи заключается в том, что российские, немецкие и американские исследовательские дискурсы до сих пор мало связаны и скоординированы друг с другом. В каждой стране исследования и дебаты вписаны к тому же в более узкие рамки национальной историографии, что затрудняет возможность переноса результатов. В России история безопасности западных стран обычно попадает в поле всеобщей истории и прежде всего сферу компетенции немногочисленных специалистов по американской или немецкой истории. Аналогичным образом, историей безопасности Российской империи за рубежом занимаются почти исключительно специалисты по истории Восточной Европы. Положение, при котором исследовательские дискуссии практически не связаны друг с другом, усугубляется институциональной раздробленностью.

Эта фрагментация исследовательского поля оказывает воздействие на результаты и дискурсы исследований. Слабость сравнительной перспективы минимизирует возможность проверить постановку основных проблем на предмет соответствий или расхождений. Как показывают последующие исследования, например, полицейское государство первой половины XIX века не было особенностью российской истории, его сущность скорее отражало то, как в специфических условиях Российской империи ее власти противостояли транснациональному вызову революционных течений и адаптировали к этому политический режим. Таким образом, предметы, которые до сих пор рассматривались и исследовались изолированно, можно отнести к общему контексту политики безопасности, которая разрабатывалась на основе разнонаправленного опыта и трансфера знаний, постепенно расширялась и более или менее эффективно была институционализирована13. К таким предметам в узком смысле относятся цензура, коррупция, тайная полиция, политическая ссылка и эмиграция14. Но все чаще в поле зрения государственных органов попадали и нерешенные социальные вопросы, поскольку они могли иметь с трудом просчитываемые последствия. В этом ряду можно назвать отмену крепостного права, необходимость (и риски) многоступенчатой образовательной системы («университетский вопрос»), веротерпимость, «субнациональный» регионализм и борьбу за национальное освобождение15. В настоящее время исследования подходят к многослойному тематическому комплексу с двух сторон, говоря как о безопасности государства, так и о безопасности от государства.