Staël G. De. Dix années d’exil. Paris, 1996.

Stieda W. Russische Studenten in Leipzig // Neues Archiv für sächsische Geschichte und Altertumskunde. 1921. Bd. 42. S. 105–123.

Uffelmann D. Radiščev lesen. Die Strategie des Widerspruchs im Putešestvie iz Peterburga v Moskvu // Wiener slawistischer Almanach. 1999. Bd. 43. S. 5–25.

Vasmer M. Russisches etymologisches Wörterbuch. Bd. 2. Heidelberg, 1979.

Vermischte Nachrichten // Neueste critischen Nachrichten. 1790. № 40. S. 319–320.

Проблема безопасности, которой посвящен данный сборник, для российского императора Александра I носила отнюдь не абстрактный теоретический характер. Без преувеличения можно сказать, что она была для него жизненно важной и во многом определяла характер его царствования – царствования, которое развернулось между двумя критическими точками, поставившими под угрозу как личную жизнь монарха, так и безопасность всего его государства. Имеются в виду переворот в ночь с 11 на 12 марта 1801 года, завершившийся убийством императора Павла I, отца Александра, и вооруженный мятеж 14 декабря 1825 года, во время которого происходили неоднократные покушения на жизнь нового императора Николая I, его брата Михаила и других высших сановников.

О том, насколько остро Александр I лично переживал проблему безопасности, свидетельствует его разговор, произошедший в самые первые месяцы царствования с одним из самых близких ему тогда людей, его швейцарским воспитателем Фредериком-Сезаром Лагарпом. Тот прибыл к нему в Петербург через три месяца после убийства Павла I, когда лидеры переворота – Пален, Зубовы и другие – постоянно находились вблизи молодого императора и занимали видные позиции в управлении империей. Поэтому Лагарп первым делом спросил царя, чувствует ли он себя в безопасности, окруженный таким количеством заговорщиков, и получил неожиданный ответ: «Чистая совесть – вот единственное, что оберегает меня от новых покушений. Ведь солдаты, которых вы видите на страже моих покоев, – сказал Александр, показывая на дверь кабинета, – не смогли спасти моего несчастного отца». Лагарп добавляет, что был поражен «глубоким спокойствием», с которым молодой император произносил эти слова497.

И действительно, сохранение безопасности царствования для Александра I с самого начала было равносильно заботе о собственной жизни. Решение этой задачи он искал не в принятии военных или полицейских мер (охрана, тайный сыск), а в политических средствах – в той самой сформулированной им la conscience pure, «чистой совести» монарха. Это было важно для его политики внутри страны, но, быть может, еще важнее для его внешней политики. В представленной статье в дальнейшем будут рассмотрены попытки Александра I на декларативном уровне выстроить систему коллективной безопасности в Европе – попытки, которые он предпринимал в течение всего своего царствования и которые после победы над Наполеоном завершились созданием Священного союза.

В связи с этим хотелось бы сразу обозначить два дискуссионных момента, которые часто присутствуют в историографии как предшествующей, так и современной. Во-первых, утверждается, что, создавая Священный союз, Александр I изменил первоначальным либеральным принципам своего царствования и перешел на сторону европейской реакции. А во-вторых, – что политика Священного союза, направленная на поддержание мира в Европе во второй половине 1810‑х годов, затем, в начале 1820‑х, изменилась (в чем видят прямое влияние Меттерниха на Александра I) и стала «политикой войны», то есть прямых военных интервенций в различные государства (имеются в виду Испания, Неаполитанское и Сардинское королевства). Я же хотел бы представить и обосновать иные точки зрения, а именно: 1) на уровне дискурса о безопасности в Европе политика Александра I в отношении Священного союза сохраняла полную преемственность с его первыми декларациями начала царствования; 2) «политика военных интервенций» Священного союза опять-таки на дискурсивном уровне была прямым следствием той изначальной концепции «европейского мира и безопасности», заложенной в него самим Александром I.

Выделим прежде всего основные черты этой системы безопасности по представлениям российского императора. Во-первых, это должен был быть союз – то есть не просто договор, не просто поддержание мира путем какого-либо коллективного органа для разрешения споров (каким, например, со Средних веков являлись рейхстаг Священной Римской империи германской нации или Сейм представителей кантонов – высший орган Швейцарской Конфедерации) – это должен был быть именно европейский союз, предусматривающий регулярные встречи, общение, доверие между его сочленами и их «братскую» взаимную помощь. Во-вторых, этот союз должен был иметь «нравственные основания» – первоначально ту самую «чистую совесть», о которой любил говорить Александр, а чуть позже им же были сформулированы религиозные, нравственные принципы союза, основанные на общей приверженности христианской религии. Наконец, в-третьих, это должен был быть «союз монархов», то есть в его основание следовало положить личные узы людей, «отвечающих перед Богом» за свои народы. И такая «персонализация» союза и самой проблемы безопасности в личностях монархов и их взаимной дружбе была очень важна для Александра. Образно формулируя, скажем, что если для Фридриха Шиллера в знаменитой оде «К Радости» (1804) важно было, чтобы «все люди стали братьями» («Alle Menschen werden Brüder»), то для Александра I необходимо было сначала, чтобы «все государи стали братьями» («Alle Fürsten werden Brüder»), а затем уже из этого возникнет и братство подвластных им народов (и любопытно, что в первоначальном варианте данной строфы у Шиллера, написанном в 1785 году, стояло: «Bettler werden Fürstenbrüder», нищие станут братьями государей, то есть Шиллер как будто специально и провокативно не противопоставлял, а соединял два вышеупомянутых варианта «всеобщего братства» в одно целое).

Ф. Крюгер. Портрет Александра I верхом на коне. 1837 г. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: П. С. Демидов, К. В. Синявский, С. В. Суетова

Далее, если хронологически рассматривать развитие названных принципов во внешнеполитических декларациях Александра I, то принцип «Fürstenbrüderschaft» – «братство государей» – можно обнаружить очень рано. Уже в 1802 году, и притом под влиянием все того же швейцарца Лагарпа, Александр I направляет частное письмо Наполеону (оно было написано 7 мая 1802 года и вручено уезжавшему из Петербурга в Париж Лагарпу с тем, чтобы тот передал его первому консулу Французской республики при личной встрече). В письме Александр предлагал Наполеону установить отношения самые тесные и близкие и через взаимное доверие устранять все, что могло бы таким отношениям помешать498. Спустя всего месяц, в начале июня 1802 года, в Мемеле Александр I в первый раз встретился с прусским королем Фридрихом Вильгельмом III, и главным результатом их встречи (притом, что ее политические последствия остро дискутировались современниками) стало возникновение именно их личного дружеского союза, не тождественного политическому союзу России и Пруссии, которые в тот момент скорее находились в противоположных лагерях499.

Однако то, что удалось Александру в 1802 году с Фридрихом Вильгельмом III, не получилось в отношении Бонапарта, и последний вскоре превратился для русского царя в главную европейскую угрозу. Обратим внимание на эту особенность восприятия Александром I европейской безопасности: тот, кто не хочет войти с ним в «дружеский союз», почти автоматически «удаляется из друзей» и становится угрозой для этого союза, с которой царь борется сначала декларативными, а затем и военными методами. В отношении Наполеона последовательное развитие этой линии вполне очевидно. В мае 1804 года, после нарушения французскими жандармами суверенитета Бадена для ареста герцога Энгиенского, именно Александр I, единственный из европейских монархов, выступил с громогласными протестами о том, что Наполеон попирает международное право, причем сформулированы эти протесты были именно в рамках дискурса о безопасности. Действия Наполеона, по мнению Александра, представляли собой угрозу для «безопасности и независимости» как Германской империи, так и Европы в целом, а потому требовали немедленной реакции со стороны всех европейских правителей. «Насколько непрочными были бы будущие спокойствие и безопасность империи и каждого из ее членов, если бы подобные насилия были признаны допустимыми и осуществлялись беспрепятственно и безнаказанно <…>» – гласила нота, врученная российским представителем рейхстагу 6 мая 1804 года500.