После неудачных попыток заставить рейхстаг присоединиться к этим декларациям Александр I направил свои усилия на привлечение к союзу других правителей. Ему удалось это в отношении австрийского императора Франца, но также очень важным было обращение царя осенью 1804 года к английскому правительству. В составленной для этого инструкции доверенному лицу царя, Николаю Новосильцеву, направлявшемуся для переговоров в Лондон в сентябре 1804 года, Александр I впервые в четком виде сформулировал свое видение не только угроз европейской безопасности – сейчас они исходили от политического произвола Наполеона, – но и будущей системы, которая должна поддерживать «вечный мир». Именно такая формулировка в духе знаменитого трактата аббата Сен-Пьера содержалась в данном тексте, отражая глубинные стремления российского самодержца. И хотя авторство текста инструкции историки обычно приписывают князю Адаму Чарторыйскому, выполнявшему в тот момент функции главы внешнеполитического ведомства Российской империи501, не вызывает сомнений, что основные мысли и положения в нем принадлежат именно Александру I, который обсуждал их со своими «молодыми друзьями», поручая тогда им реализацию своего заветного внешнеполитического проекта.
Итак, в инструкции Новосильцеву Александр I предлагал Англии не просто временный союз против Наполеона, но союз, который «будет существовать и потом, после установления мира, чтобы достичь еще большего – договора, который стал бы основой международных отношений европейских держав и который призван заменить сепаратные мирные договоры между отдельными странами». Цель такого договора – приблизиться к благам, которые ожидаются от «вечного мира», и после «всеобщей войны» сформулировать заново точные и ясные требования международных отношений, создать новый «кодекс международного права», соблюдение которого стало бы основой союза главных европейских монархов. Как формулировалось в тексте, «после стольких тревог, испытав все неудобства непрочной призрачной независимости, большая часть правительств пожелает примкнуть к союзу, который надежно гарантировал бы их безопасность и спокойствие». При этом выясняется и еще одна важная черта такого союза во имя общей безопасности – он должен нести либеральные принципы, поскольку введение во внутреннее устройство стран «задатков миролюбия» должно будет «ограничить возможность необузданных действий самовластия» и способствовать «успехам просвещения», так что, наконец, после всеобщего распространения «духа благоразумия и справедливости» Европа сможет «в течение длительного времени наслаждаться спокойствием и благополучием, каким никогда еще не пользовалась»502.
Новизну данной концепции можно оценить, если сравнить ее с традиционным понятием внешнеполитического «равновесия», которое утвердилось в дипломатической практике XVIII века503. Это понятие было заложено по окончании Войны за испанское наследство, став краеугольным принципом Утрехтского мира (1714), результаты которого осмыслялись в дальнейшем как необходимость сохранения «баланса сил» между ведущими странами. Равновесие достигалось примерным равенством военных, людских и материальных ресурсов у противостоящих коалиций. Именно это делало, по мнению дипломатов, невыгодной новую большую войну. Тем не менее, когда в силу каких-либо причин это равновесие нарушалось, то обретение нового состояния равновесия происходило только через конфликт – подчас затяжной и кровопролитный, как это видно на примере многочисленных «войн за наследство» в XVIII веке, а также Семилетней войны. При этом малые европейские государства в рамках этой концепции играли роль «гирек на весах», их включение в один из альянсов или присоединение путем прямой аннексии служило лишь средством достижения нового равновесия между «великими державами», а интересы самих этих малых владений, естественно, не учитывались.
Концепция безопасности Александра I, развитая в инструкции Новосильцеву 1804 года, исходила совершенно из иных предпосылок. Если в концепции «баланса сил» предполагалось, что вражда альянсов носит перманентный характер, а единственный способ избежать их прямого столкновения состоит в поиске такого состояния, при котором это столкновение было бы невыгодно для всех, то Александр I – впервые в истории! – выдвигает идею «общего союза», основанного на договоре, к которому бы присоединились все страны и который бы заменил их отдельные соглашения между собой (то есть, по сути, аннулировал бы характерные для XVIII века альянсы держав). При этом к данному союзу могли бы примкнуть не только великие державы, но и «большинство правительств Европы», а это значит, что «безопасность и спокойствие» гарантировались бы и малым государствам, так же как и учет их интересов при вступлении в союз. Таким образом, на место постоянного соперничества и вражды, а также господства «сильного над слабым», признававшихся законами внешней политики в XVIII веке, Александр I предлагал принципиально иные отношения – дружественный союз всех стран, общее соблюдение ими «кодекса международного права», основанного на «справедливости» (по отношению ко всем странам, и большим, и малым) и «миролюбии».
Реализацию всех этих намерений Александра I пришлось отложить до окончания борьбы с Наполеоном. И здесь заметно, насколько последовательным оказался российский император: при оформлении принципов Священного союза летом–осенью 1815 года он подхватывает те же идеи своей инструкции Новосильцеву 1804 года, но дополняет их одним важным и новым обоснованием – религиозным. Так появляется Акт создания «братского христианского союза», подписанный 14/26 сентября 1815 года тремя монархами – австрийским, прусским и российским, но составленный лично Александром I при участии его ближайших сподвижников того времени, Иоанна Каподистрии и Александра Стурдзы504.
Возвращение всеобщего мира (Представители Священного Союза). Инв. № HB 19550. © Germanisches Nationalmuseum, Nürnberg
Стоит подробно разобрать этот важнейший в идеологическом отношении документ, чтобы вычленить лежащую в его основе концепцию европейской безопасности. Она включает прежде всего все ту же идею Fürstenbund и Fürstenbrüderschaft, которая здесь оправдана более широким принципом – «братством во Христе». «Соответственно словам Священных Писаний, повелевающих всем людям быть братьями, три договаривающиеся монарха пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь». В отношении своих подданных монархи подобны «отцам больших семейств»: следовательно, раз Священный союз объявляет о братстве монархов, то родственниками между собой становятся и все подчиненные им народы. Выказывая взаимные «доброжелательство и любовь», братские монархи – а вместе с ними и их подданные – будут почитать себя «членами единого народа христианского», подлинным самодержцем которого является «Божественный Спаситель Иисус Христос»505. Характерно, что в черновике данного Акта, написанном рукой Александра I (но вызвавшем возражения у австрийского императора и Меттерниха), не только народы Европы объединялись в одну семью, но и отдельные европейские армии составляли «часть одной армии, призванной охранять религию, мир и справедливость»506.
Важно подчеркнуть, что Священный союз в данном Акте объявлялся окончательной и в этом смысле «вечной» системой европейской безопасности. Ее соблюдение приравнивалось к «выполнению правил и деятельному утверждению обязанностей, в коих наставил человеков Божественный спаситель». Следовательно, такая система уже не могла подлежать пересмотру – любое ее нарушение становилось нарушением «божественных заповедей», то есть собственно богоборчеством, и в этом явно усматривается эсхатологический характер идеологии Священного союза (ведь, как подчеркивают исследователи, ключевым элементом мистической эсхатологии, характерной для начала XIX века, являлся союз всех «верных чад» перед лицом тех, кто борется со Христом и служит его врагам «в последние времена»507). Помимо этого, нарушение европейской безопасности, то есть отступление от Священного союза, еще и потому объявлялось преступным, что трактовалось как разрыв «братства», то есть покушение одного брата против другого, и тем самым фактически приравнивалось к греху Каина в Священном Писании.
