Итак, добавление к идее монархического союза религиозной подоплеки делало такой союз во имя европейской безопасности окончательной, «вечной» ценностью, равносильной соблюдению заповедей христианства, а любое нарушение безопасности трактовалось как нарушение «братского союза», то есть грех, подлежащий наказанию. Подчеркнем еще раз, насколько далеко такая идеология отстояла от предшествующей практики внешнеполитических договоров, где безопасность договаривающихся сторон покоилась на взаимных уступках и соблюдении политического равновесия. Священный же союз был провозглашен как сугубо идеологическая концепция, не вписывавшаяся в привычную внешнеполитическую реальность. Отсюда вытекало его резко негативное восприятие европейскими политиками-прагматиками – такими, как австрийский канцлер К. В. Меттерних, определявший Священный союз как «громкозвучное ничто», и английский госсекретарь Р. Каслри, называвший его «смесью возвышенного мистицизма и чепухи»508. И отсюда же следовала и главная особенность политики Священного союза: она являлась целиком декларативной, иначе говоря, была направлена именно на создание «дискурса европейской безопасности», притом что ее реальные шаги, как мы сейчас увидим, не смогли гарантировать реальную безопасность и не исключали обострения европейских конфликтов. В этом была «ловушка», в которую загнал себя сам Александр I и выйти из которой так и не смог до конца царствования.

Чтобы верно оценить новизну идей Священного союза в области безопасности по сравнению с устойчивой дипломатической практикой, стоит подчеркнуть их отличие от представлений о «концерте великих держав», сложившемся в Европе после 1815 года509. На основе договора в Шомоне от 1 марта 1814 года и Парижского мира от 20 ноября 1815 года в европейской внешней политике был зафиксирован так называемый Четверной союз, включавший Россию, Пруссию, Англию и Австрию. Его главной задачей являлась коллективная опека над Францией (выражавшаяся, в том числе, в продолжавшейся оккупации ее территории войсками союзных держав) с целью не допустить там в любой форме повторения событий «ста дней» 1815 года, то есть не только нового прихода к власти во Франции Бонапарта и кого-либо из представителей его семейства, но и вообще любых революционных потрясений. Парижский мир содержал гарантии со стороны союзных держав поддерживать эти условия во Франции как мирными, так и военными средствами. Но, кроме этого, четыре державы брали на себя обязательства и по ряду других общих вопросов внешней политики – в частности, принять меры к полному уничтожению работорговли, поддерживать «вечный нейтралитет» Швейцарии и т. д.

Таким образом, «концерт держав» 1815 года естественным образом являлся доминирующей силой в европейской внешней политике после окончания Наполеоновских войн, и в его власти было диктовать свои решения другим государствам – не только Франции, но и, например, малым немецким княжествам (например, Баденскому герцогству в 1816 году в его споре с Баварией и Австрией510). Насколько при этом учитывались интересы самих «малых государств» – это целиком и полностью зависело от доброй воли отдельных членов «концерта». Анализируя этот вопрос летом 1818 года, статс-секретарь Александра I граф Иоанн Каподистрия подчеркивал, что Англия и Австрия постоянно выражали стремление ограничить круг стран, «имеющих право на исключительное руководство общей политикой и решение всех спорных вопросов», лишь четырьмя державами-победительницами, подписавшими Парижский мир, тогда как Россия придерживалась другой точки зрения и готова была вести переговоры и принимать во внимание мнение других стран511.

В таком открытом господстве «права сильного» Каподистрия видел отрицательную черту Четверного союза и даже «опасность» для всей Европы. Поэтому российский статс-секретарь выступил с проектом кардинально изменить архитектуру европейской безопасности, переходя в ней от Четверного союза ко «всеобщему союзу», причем если первый основывался на Парижских мирных договорах, то последний – на Акте братского христианского союза от 14/26 сентября 1815 года. Таким образом, Каподистрия в явном виде противопоставил внешнеполитическую идеологию Четверного и Священного союзов, призывая сделать выбор между ними в пользу последнего, то есть признать «всеобщий союз» фактически существующим (что должно было закрепить проведение всеобщих конгрессов и принятие коллективных деклараций), и подчеркивая, что «Россия уже на практике ведет политику Всеобщего союза, соблюдает взаимные интересы всех в духе братства»512.

Эти новаторские (а потому – сразу вызывавшие неприятие у политиков других стран) внешнеполитические идеи были воплощены в ряде текстов Каподистрии, первый из которых был опубликован в официальной газете Conservateur impartial в марте 1817 года под названием «Observations sur les véritables intérêts de l’Europe» («Замечания об истинных интересах Европы»). Уже в первых строках статьи указывалось на «наступление новой не имеющей примеров политической, религиозной и моральной эры для всех наций», которая зиждется не только на дипломатических договоренностях, подписанных в 1815 году в Вене и Париже, но и на «дополнительной гарантии» – Акте от 14/26 сентября 1815 года. Он-то и является «точкой опоры для всеобщего умиротворения, независимой от всех интересов и поставленной вне их досягаемости», то есть впервые в истории дипломатии служит не «частным интересам отдельных кабинетов», а «объединению всех сил Европы, желающих сохранения мира». Каподистрия далее указывал, что на место «права сильного» теперь приходит коллективное влияние «великих держав» на «государства второго и третьего ранга» и оно будет благотворным, так как «не стремится увеличить власть сильных и уменьшить независимость слабых». Тем самым, коллективная ответственность держав за общий порядок, включающий малые государства, придает системе большую степень безопасности, чем если бы малые страны подчинялись влиянию какой-либо одной державы, действующей в своих интересах. Косвенным образом последняя мысль отвечала на уже раздававшиеся тогда в европейском общественном мнении упреки в адрес России относительно того, что с помощью Священного союза она якобы хочет проводить именно собственные интересы в европейской политике, – российский статс-секретарь стремился подчеркнуть, что истинные интересы России как раз состоят в укреплении коллективной безопасности и «справедливости для всех» на равных условиях513.

Эта же мысль еще более четко была им сформулирована в переданной на личное рассмотрение Александра I записке от 24 июня / 6 июля 1818 года, которая была посвящена задачам российской политики на предстоящем конгрессе в Аахене. Записка замечательна тем, что для подкрепления своих тезисов Каподистрия постоянно ссылался на собственные мысли царя, которые тот, очевидно, не раз с ним обсуждал. Каподистрия подчеркивал, что стремление России к построению системы коллективной безопасности, воспринятое лондонским и венским кабинетами как русское «всемогущество» и «вмешательство во все европейские дела», естественно вытекает из общих принципов либерализма, характерных для идеологии александровского царствования.