Меттерних же с нескрываемым раздражением писал Генцу 9 апреля 1819 года, после получения известий об убийстве Коцебу в Мангейме: «В то время, как в Германии русских агентов убивают как обскурантов, в Италии другие русские агенты председательствуют в клубах карбонариев»533.

Итак, развитие «дискурса о безопасности» в российской дипломатии к концу 1810‑х годов привело к тому, что тенденция, которая была подспудно, на уровне общих идей, заложена еще в Акте Священного союза, стала абсолютно явной и привела к «интериоризации» внешней политики – когда критерием внешней безопасности, то есть прочного мира и «тишины», в Европе становилось внутреннее спокойствие и безопасность отдельных государств – участников Священного союза. Политически эта концепция пока еще не выразилась в виде обязывающего соглашения по «всеобщему» европейскому союзу, но идеологически, опираясь на деконфессионализованное христианство и противопоставляя ему «общего врага» – революцию как воплощение всех «антихристианских», богоборческих и преступных сил, провозглашенные принципы вполне уже подготовили последующее их практическое воплощение в виде коллективных военных интервенций Священного союза с целью подавления революций.

В деятельности Священного союза и, соответственно, политике Александра I, направленной на поддержание «европейской безопасности», четко прослеживаются два этапа. Границей между ними служит 1820 год, когда первый этап, где преобладали декларации, сменяется вторым, во время которого прослеживается подготовка конкретных мер по поддержанию безопасности в виде военных интервенций в страны, охваченные революционными движениями. «Интериоризация» внешней политики в полной мере развивается уже на этом втором этапе, так как причиной внешнеполитических действий четко служат внутриполитические изменения в том или ином государстве.

В 1820 году Александр I со всей очевидностью встал перед печальным для его концепций «вечного мира» фактом: несмотря на все декларации, на все громогласные обличения «лжемудрствующих чудовищ», он оказался не в состоянии предотвратить вспышки новых революций в Европе – и особенно жестко его задели события в Испании, на поддержание и «смягчение» режима которой он потратил столько усилий, оказавшихся абсолютно напрасными. Казалось бы, Александр должен был приветствовать восстановление в марте 1820 года либеральной испанской конституции. Но король Фердинанд VII успел передать сообщить русскому посланнику, что считает себя пленником революционеров. И Александр I 19 апреля / 1 мая 1820 года ответил двумя нотами о своем априорном неприятии любой революции (одна нота была обращена к испанскому послу в Петербурге, а другая – к союзным державам). Царь заявил, явно отсылая к положениям манифеста от 1 января 1816 года: «Установления, возникшие в результате бунта, приводят к хаосу». Выражая сожаления по этому поводу, Александр указал на общие принципы союзных монархов, направленные на охрану европейского порядка, и пообещал «привести в действие союз европейских держав», если новое испанское правительство не последует их советам. Наконец, царь сделал и следующий важный шаг: он упомянул о необходимости укрепить власть испанского короля «в обоих полушариях», то есть фактически объявил революционерами, а значит, врагами безопасности Европы не только предводителей мятежа в испанской армии, но и деятелей независимых государств Нового Света534. Как мы знаем, очень скоро эта идея – что Новый Свет потенциально угрожает безопасности Европы и, следовательно, требует вмешательства европейцев в его дела – вызвала диаметрально противоположный ответ в виде объявленной в США в 1823 году доктрины Монро, где залогом безопасности Нового Света провозглашалось как раз невмешательство в его дела со стороны Европы.

Каподистрия уже 30 марта / 11 апреля 1820 года составил для Александра I записку, где анализировал революционные опасности, которым подвергаются различные страны – и Германия, и Франция, и даже Англия, не говоря уже об охваченной огнем Испании (и лишь Швейцария «являет собой картину счастливого спокойствия»). Для объяснения причин этого всплеска можно допустить, соглашался Каподистрия, гипотезу «всеобщего заговора революционеров» с целью «разрушить установления, основанные на принципах морали и религии, и заменить их новыми, созданными в духе демократии или системы так называемых народных представительств». Но и без этой гипотезы были достаточные причины – ошибки правительств, которые «в целом по собственной вине уронили себя во мнении собственных народов, а потеря их престижа и причины этого неизбежно привели к появлению у низших классов общества тенденции требовать активного участия в законодательстве и в государственном управлении»535. Путь же к преодолению этого кризиса, по мнению Каподистрии, единственный – «оживление» братского христианского союза, придание ему действенного характера, что можно рассматривать как новую попытку русской дипломатии провести в жизнь концепцию «коллективной безопасности» через обязательства «всеобщего союза».

Александр I полностью разделял эту идею – в одной из нот от 19 апреля / 1 мая 1820 года, обращенной к главам английского, австрийского и прусского кабинетов, он четко проводил аналогию между победой союзников над Наполеоном (из которой родился Священный союз) и подавлением нынешних революционных сил: «Лишь союз способен ныне, как и при трудных обстоятельствах того времени, преградить путь распространению зла, восстановить порядок и обеспечить возврат к полному и длительному спокойствию»536.

Итак, целью новой попытки выстроить систему безопасности объявлялся, как и прежде, «полный и длительный» (= «вечный») мир, но в отличие от деклараций 1816–1818 годов с их нечеткими и «прекраснодушными» формулировками речь теперь шла об абсолютно конкретных, практических мерах союзников, которые планировалось обсудить на ближайшем конгрессе. Мысль о его проведении с целью «усиления всеобщего союза государей» первым выдвинул русский посланник в Париже граф Ш.‑А. Поццо ди Борго в депеше от 5/17 марта 1820 года537, на которую неоднократно ссылался Каподистрия; та же мысль была передана в нотах Александра союзным державам в мае. Местом проведения нового конгресса был избран город Троппау в Австрийской Силезии, а начало переговоров отнесено на октябрь 1820 года.

И здесь выяснилось, что австрийский кабинет не только охотно предоставил свой город для переговоров союзных монархов, но и политические интересы Австрии – так, как их понимал Меттерних после его пятилетнего противостояния с русской дипломатией и лично с Каподистрией, – вдруг совпали с позицией России. Меттерних стремился к минимизации политического влияния испанской революции на итальянские государства, среди которых были австрийские владения, и подготавливал прямую интервенцию австрийских войск в Италию, актуальную в свете вспыхнувшей в июле 1820 года революции в Неаполитанском королевстве. Россия же также уже была готова рассматривать чисто военные средства борьбы с революцией538.

Об эволюции российской позиции – а точнее, развитии ее концепций «безопасности» на новом витке политического кризиса – ярко свидетельствует письмо Каподистрии к А. С. Стурдзе, написанное накануне начала конгресса в Троппау 23 сентября / 5 октября 1820 года. С одной стороны, Каподистрия ссылался на «старые принципы соглашений 1815 года», проводя аналогию с событиями «ста дней» во Франции, которые были успешно разрешены «вмешательством европейского союза», то есть, по его мнению, на конгрессе нужно было бы лишь вести речь о возвращении к практическим мерам 1815 года. Однако, с другой стороны, эти меры были военными и, казалось бы, противоречили всей той мирной риторике, которая исходила от Александра I и Каподистрии в 1816–1818 годах. Чувствуя это противоречие, российский статс-секретарь задавал в письме вопрос: «Может ли сила оружия одна победить революцию?» И тем не менее он одобрял вооруженное вмешательство в дела Испании, Португалии и Неаполя, если такое вмешательство будет подготовлено «путем переговоров монархов» и продиктовано «заботой о государях, чья личная безопасность (курсив мой. – А. А.) может оказаться под угрозой при малейшем признаке реакции с их стороны». Именно тогда вмешательство с целью восстановить везде «законную королевскую власть» станет средством еще теснее сплотить единство «европейского союза», дав миру новый залог спокойствия539.