Может показаться, что Каподистрия слишком сильно здесь делал акцент на либерализме Священного союза, его задачах «противостоять реакции», так что статс-секретарь исходил при этом скорее из собственных взглядов, нежели из политической практики Александра I. Также хорошо известно довольно радикальное высказывание Каподистрии в письме герцогу Ришелье, датированном сентябрем 1820 года, когда новая череда европейских революций была уже в самом разгаре, – здесь русский дипломат целиком и полностью возлагал ответственность за начавшиеся революции на правительственную реакцию соответствующих стран:
Везде, где правительство поставило себя в изоляцию нелепым и произвольным направлением, мятежники победили, и они отражены всюду, где мудрые учреждения противопоставили их обольщениям непобедимую силу законов, которые обеспечивают вместе с существованием сильной и необходимой власти законные права и интересы народов523.
Тем не менее и сам Александр I не раз подчеркивал ответственность государей, совершающих ошибки в своей внутренней политике, за ослабление безопасности в масштабах всей Европы. В письме к Р. Каслри от 21 марта / 2 апреля 1816 года он приравнивал между собой угрозы миру, исходящие как от революции, так и от реакции:
Есть страны, где упорно пытаются сразу же возродить институты, изжившие себя. Там слишком мало считаются с новым мировоззрением народов, которые надлежит постепенно привести к устойчивому порядку и миру. Кажется, что там хотят трудиться только ради ушедших поколений или ради поколения, которое вот-вот угаснет, не думая о том, сколь важно прежде всего заручиться расположением нынешнего поколения, наиболее заинтересованного в настоящем, ибо оно готовит будущее.
Здесь же замечательным образом Александр I вновь формулировал главную цель Священного союза в терминах дискурса о долговечной и прочной европейской безопасности: все его конечные стремления направлены на то, чтобы «мир и безопасность утвердились бы без каких бы то ни было ограничений, без того, чтобы частные нарушения могли причинить им ущерб»524.
На практике попытки России противодействовать в рамках Священного союза реакционной политике, проводимой отдельными странами, можно проследить на примере ее отношений с Испанией. Александр I, как кажется, пытался здесь воплотить в жизнь мысль, сформулированную еще в инструкции Новосильцеву в 1804 году (причем тогда еще без всякой религиозной риторики) о том, что с помощью «братского союза» один монарх помогает другому идти к «успехам просвещения» и способствовать «либеральным установлениям». Действительно, испанский король Фердинанд VII относился к тем монархам Европы, которые после Реставрации 1814 года пытались целиком и полностью вернуться к Ancien Régime, Александр же полагал, что может исправить эти «заблуждения». Русский посол в Мадриде Д. П. Татищев в 1817–1818 годах осуществлял «плотную опеку» над королем, получая инструкции из Петербурга по влиянию на его политику в либеральном духе. При этом Каподистрия призывал Татищева воздействовать на испанского короля так, чтобы тот принимал это как совместное действие в рамках «европейского союза» и не считал бы исключительным влиянием со стороны России525.
Фердинанд VII оказывал ответные знаки «братского почтения» Александру I, но также требовал содействия в решении собственных проблем, в частности в отношении латиноамериканских колоний. Александр I призывал короля к мирному и конституционному разрешению конфликта Испании с колониями, то есть дарованию заокеанским подданным короля собственной конституционной хартии526. Тем не менее Россия была вынуждена оказать Испании и военную помощь в этом вопросе – единственная из всех европейских стран! – предоставив свои корабли (эскадру из пяти линейных кораблей и трех фрегатов) для участия в экспедиции испанской армии в Латинской Америке (договор был заключен 30 июля / 11 августа 1817 года527). Формально эскадра была продана испанцам, но на кораблях оставались русские экипажи, и это вызвало открытое беспокойство англичан из‑за возможного участия России в войне в Новом Свете528 – и это тогда, когда большинство европейских политиков уже неофициально (а Англия даже и официально) согласны были признать независимость новых южноамериканских государств. Таким образом, в целом шаги Александра I в поддержку Испании и укрепления «братского союза» с ее королем лишь ухудшили общие российские дипломатические позиции накануне Аахенского конгресса.
Важнейшим результатом этого конгресса, сформулированным в ряде протоколов и деклараций от 3/15 ноября 1818 года, были решения о выводе оккупационных войск союзников из Франции и ее возвращении в число «великих держав», то есть фактическом превращении Четверного союза в Пентархию529. Принятый же в Аахене заключительный протокол апеллировал к идеям «братского христианского союза» европейских монархов в целом. В нем подчеркивалось, что союз направлен на прочное сохранение мира, благоденствия и «тишины всеобщей», не преследуя при этом никаких конкретных политических, «временных» выгод для отдельных стран530. Но никаких конкретных гарантий мира, включая соблюдение территориальной целостности стран и незыблемость их режимов, в заключительном протоколе не содержалось. Многие историки видят здесь компромисс, если не полную победу позиции Англии, которую активно отстаивал Р. Каслри, над идеями Александра I и Каподистрии по превращению Четверного союза во всеобщий531. Английская дипломатия категорически отказывалась брать на себя обязательства, связанные с подавлением возможных революций в Европе и соблюдением нерушимости границ. России так и не удалось превратить сам конгресс в Аахене в совещание представителей большинства европейских государств – да, фактически они там находились, но все решения и протоколы были подписаны лишь четверкой (а затем пятеркой) ведущих держав.
Таким образом, в Аахене в конце 1818 года не произошло утверждения системы коллективной европейской безопасности в виде провозглашения «всеобщего союза» на гарантийных условиях – так, как ее продвигали Александр I и Каподистрия. Тем не менее все предшествующие декларации и записки русской дипломатии по этому поводу продемонстрировали, на мой взгляд, важнейшую тенденцию, которую можно назвать «интериоризацией» концепций о безопасности в Европе. При их формулировании постепенно стиралась граница того, что следует относить к «внутренней» безопасности государства, а что – к «внешней». В рамках идей Священного союза, приведенных выше, основная угроза миру между государствами – то есть их «внешней» безопасности – происходила от распространения революций, недопущение которых в отдельных странах являлось предметом их «внутренней безопасности». По этой причине внешнеполитическая концепция Священного союза, порожденная, по признанию самого Александра I, противостоянием революции («всемирному Наполеону»), неявным образом с самого начала оказывалась ориентирована на вмешательство во внутреннюю политику стран. Причем и Александр, и Каподистрия первоначально трактовали это вмешательство самым либеральным образом как «помощь» в проведении «просвещенных реформ» и установлении правления, «справедливого для всех подданных» – такого, которое сможет предотвратить в будущем любые революции.
Подобное влияние России было показано выше на примере ее испанской политики, а после Аахенского конгресса европейские дипломаты, и в первую очередь Австрия, обратили внимание на попытки в русле той же риторики «либерализовать» итальянские государства. Так, в ходе частной поездки по Италии, предпринятой весной 1819 года, Каподистрия, к удивлению собеседников из местных правящих кругов, не скрывал резко отрицательных отзывов об австрийской реакционной политике в этом регионе, которая провоцирует всплеск национального движения; австрийцы же, напротив, выдвигали против русских агентов в Италии серьезные обвинения в том, что те якобы поддерживают контакты с организациями карбонариев532. Английский посол во Флоренции в донесении к Каслри делал неутешительный вывод:
