Ощущение угрозы и личной обиды из‑за якобы недостаточного признания автором заботы о благополучии страны ощутимо в многочисленных, иногда очень эмоциональных комментариях императрицы. Это особенно явственно видно по ее комментариям к главе «Спасская полесть», полемически изображающей придворную жизнь во сне повествователя. Екатерина заподозрила за этим чувство зависти, то есть низменные побуждения автора. По ее мнению, это объяснялось удаленностью от двора, а значит, и от власти. Любовь к власти, которую приписывают правителям, Екатерина сама в себе не считала особенно выраженной, особо подчеркнув это в одном из комментариев462. В другом месте она оправдывает свою внешнюю и оборонную политику: «Убивство войною называемое, чево же оне желают, чтоб без обороны попасця в плен туркам, татарам, либо пакарится шведам»463.

Острая угроза войны на два фронта, по мнению императрицы, требовала военных контрмер, которые защищали бы как империю, так и ее население. В ее понимании это входило в задачи правительницы. Поэтому она отвергала криминализацию законной обороны страны.

Вопрос соотношения права и насилия Радищев затронул прежде всего в главе «Новгород». Ссылаясь на вече, он представил альтернативный государственный порядок, который пал жертвой московского великого князя. В этой связи Екатерине было важно обратить внимание на политику городской республики по отношению к Речи Посполитой, государству, которому новгородцы якобы подчинились и при этом выказали склонность к церковной унии. Московский правитель вследствие этого наказал лишь «отступников и изменников», однако при этом превысил должные границы, что она вполне признавала464. Тем не менее его действия были законными, поскольку основывались на монаршем праве465. Новгород, с ее точки зрения, не был политически самостоятельной единицей. Размышления Радищева о функции судебной инстанции она проигнорировала.

Не менее резко Екатерина отвергла критику крепостного права и рассуждения о его отмене (глава «Хотилов»). Хотя, будучи великой княгиней, она выступала против крепостничества и еще в начале своего правления пыталась склонить общественное мнение к его отмене. Однако она должна была признать, что элиты, на которые она опиралась, не были заинтересованы в изменении этих порядков. Поэтому она не стала продолжать этот важный реформаторский проект466. Ее комментарии к книге Радищева отражают опыт императрицы: по мнению Екатерины, дворяне-землевладельцы, которых коснется отмена крепостного права, не станут ни прислушиваться к рассуждениям Радищева, ни позволят себя в чем-либо убедить467. Кроме того, положение тех русских крепостных, которые подвластны хорошим господам, лучше, чем в других частях света468.

Эти замечания относятся к главе «Зайцово», в которой Радищев вкладывает в уста несчастного судьи аргументы в пользу права крестьян на сопротивление. Именно в изложенной там дискуссии, как полагает Екатерина, «изливается яд француской»469; право крестьян на сопротивление она не допускала. Злое деяние не дает права мстить деянием еще более злым. В крайнем случае она признавала право на самооборону при доказанной угрозе жизни470. Из весьма кратких заметок прежде всего видно, насколько высокой степенью угрозы, как она в целом считала, чреваты крестьянские восстания. Напоминанием о ее собственном соответствующем опыте могли послужить известия о крестьянских волнениях во Франции в июле и августе 1790 года, о «Великом страхе» (grande peur), которые были спровоцированы слухами о заговорах знати и мнимой угрозе со стороны разбойников и вызвали кризис внутренней безопасности Франции.

Чтобы показать российской публике, особенно дворянству, такие побочные эффекты революции, которую публика восторженно приветствовала, летом 1790 года в столичной прессе беспрепятственно разрешалось публиковать сообщения о «анархических» крестьянских волнениях471.

Ода «Вольность», фрагментарно включенная в «Путешествие», была однозначно воспринята Екатериной как революционная. Строки, повествующие о казни правителя, она понимала как выпад против своей собственной персоны, даже если речь в них шла об английской гражданской войне, что, судя по ее комментарию, она вполне осознавала. Поскольку она увидела угрозу своей личной безопасности как монарха, она приказала детально допросить Радищева о содержании оды и выяснить ее авторство472.

В итоге она вынесла о книге следующий вердикт: автор полностью «заражен французским заблуждением». Всеми мыслимыми способами он пытался разрушить уважение к властям, привести народ в возмущение, поднять его против своих господ и против правительства473. Спокойствие империи тем самым оказалось под угрозой. Екатерина отнюдь не расценивала текст как призыв к реформам. Необходимости улучшить положение крестьян и отменить крепостное право Екатерина к тому времени уже не видела: в начале своего правления, еще не определившись со своей позицией, она позволила негативному отношению дворянства увести ее от этих идей474. Основное внимание уделялось теперь обеспечению безопасности государства, отражению внешних угроз и поддержанию внутреннего порядка, «спокойствие» которого она не желала нарушать даже обсуждением реформаторских идей. Екатерина видела в сильном и безопасном государстве предпосылку для свободы и безопасности народа. Радищев же утверждал обратное: без безопасности индивида не может быть безопасности государства.

При этом, хотя императрица патологизировала автора как «зараженного французским заблуждением», она признавала его начитанность, богатое воображение и смелость475. Возможно, в этом кроется одна из причин, по которой Екатерина считала Радищева «хуже Пугачева». Но она не только увидела в нем свое зеркальное отражение – то, что он, как и она сама, воспринял идеи Просвещения и облек их в форму политических аргументов. Более болезненным для императрицы должно было стать осознание того, что писатель, учитывая его образование и учебу в Лейпциге, для которой она некогда сама написала инструкцию, был продуктом ее собственной образовательной и реформаторской политики. Благосостояние, слава, счастье и покой должны были стать результатом ее просвещенного правления, легитимировать ее власть и обеспечить ее на долгие годы. Однако Радищев извлек из своего знакомства с идеями Просвещения иные выводы и во время своей службы на государственных постах отнюдь не считал Россию хорошо управляемой.

Его взгляд на вещи, выведенный из практики, поколебал идеальную картину легитимного правления, которую просвещенная императрица желала видеть в своем правительстве. В романе-путешествии Радищев, напротив, косвенно вынес ей уничижительный вердикт, который она едва ли могла принять: «Птенцы учат матку»476.

24 июля 1790 года Радищеву был вынесен смертный приговор, утвержденный в августе Сенатом. Екатерина была не уверена в этом отношении и отправила книгу своему конфиденту, князю Григорию Александровичу Потемкину (1739–1791), находившемуся на фронте Русско-турецкой войны. Потемкин успокоил монархиню и рекомендовал проявить великодушие477. Она не отвергла его ходатайства, тем более что перелом в войне со Швецией, приведший к миру в августе 1790 года, дал ей повод проявить милость: смертный приговор был заменен на десятилетнюю ссылку в Сибирь478.