Многие из этих обвинений автор сводит воедино в отрывке романа, написанном в форме отчета разочарованного судьи, который ушел в отставку после того, как ему не удалось защитить крепостных крестьян от приговора; по его мнению, их сопротивление помещичьим притеснениям было справедливым. Крестьяне убили помещика, асессора, потому что его сыновья, которые изнасиловали молодую крепостную девушку перед ее свадьбой с крестьянским сыном, не понесли наказания. Не вняв справедливому протесту своих крестьян, помещик, напротив, запретил паре вступать в брак и наказал семью жениха. Судья не видел вины за крестьянами и хотел их оправдать.

Жан Батист Лепренс. Наказание батогами (Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie, fait par ordre du Roi en 1761. Paris, 1768. Vol. 1). © Staats- und Universitätsbibliothek Göttingen

Под «правом гражданина» здесь подразумевается прежде всего право на безопасность, которое, как представлялось Екатерине II в «Наказе», обеспечивалось страхом всех перед законом. Однако там, где законы были неэффективны или упразднены, как это описал разочарованный судья, сопротивление было легитимировано естественным правом.

Другой вариант размышлений на тему свободы слова и мнений Радищев предлагает в отрывке, где рассказчик во сне обнаруживает себя неограниченным правителем, окруженным роскошью и льстецами, ослепленным лестью и неспособным разглядеть угнетающую реальность жизни своих подданных. Глаза ему открывает сведущая в исцелении зрения странница, которая в этой полемической аллегории двора выступает как символ – нелюбимой там – истины447. Правителю во сне является видение: вместо сияющего дворца в процветающей империи он стоит по руки в гниющей грязи с окровавленными руками (глава «Спасская полесть»). В то же время предостерегающая фигура персонифицированной Истины не желает казаться врагом правителей:

Таким образом, свобода мнений не могла угрожать безопасности правителей, напротив: подданные, используя ее, – в отличие от придворных фаворитов – передавали неприукрашенный взгляд на реальность и исходящие от нее опасности. Из слов, которые Радищев вложил в уста странницы, звучала надежда, что потенциальный адресат, Екатерина II, воспримет роман как просвещенная правительница. Одновременно указывается на проблему неограниченной власти, которая зависела от личных качеств того или иного правителя. Это было хорошо известно современникам в Европе. Так, Жермена де Сталь (1766–1817), которая в 1812 году, спасаясь от Наполеона, подробно беседовала с Александром I и императорской семьей об освобождении крестьян и конституционных реформах, высказалась по этому поводу: «Sire, lui dis-je, votre caractère est une constitution pour votre empire et votre conscience en est la garantie» («Государь, сказала я ему, ваш характер – вот конституция для вашей империи, а ваша совесть – ее гарант»)449. То, что конституция и гражданские права не обязательно защищают от преследований, она познала на собственном опыте.

Пока во Франции штурмовали Бастилию, Радищев хлопотал о разрешении на печать своего произведения. Оно было наконец получено им в конце июля 1789 года. Согласно показаниям на последующем процессе, работу над книгой он в основном завершил уже в 1788 году450. Очевидно, он совсем не обязательно ожидал преследования: отказ московского издателя печатать книгу из‑за ее содержания не вызвал его настороженности и тем более беспокойства451. Вместо этого он самостоятельно, с помощью специально купленного печатного станка, напечатал свою книгу тиражом около 650 экземпляров и внес еще несколько изменений в текст, который в итоге был опубликован анонимно452.

Подобный образ действий, учитывая прежний опыт, не кажется необычным. Годом ранее «Житие Федора Васильевича Ушакова» Радищева было опубликовано без возражений, несмотря на некоторые политически небезупречные пассажи. Уже довольно долгое время в газетах обеих столиц подробно сообщалось о революционных событиях во Франции. Декларация прав человека и гражданина, принятая французским Национальным собранием 26 августа 1789 года, также вышла в свет в русском переводе453. Как и почти повсюду в Европе, новости из Франции находили у образованной столичной публики столь же взволнованный, сколь и положительный прием. В противоположность этому российская императрица относилась к событиям во Франции с явным скепсисом454.

Екатерина II c беспокойством смотрела и на напряженное внешнеполитическое положение, в котором оказалась Россия. Вскоре после ее возвращения в августе 1787 года в Санкт-Петербург из триумфальной поездки в Крым, который был присоединен в 1783 году, Османская империя объявила России войну, чтобы противостоять дальнейшей экспансии. Военная обстановка осложнилась и грозила перерасти в опасную войну на два фронта после того, как шведский король Густав III (1746–1792) воспринял ситуацию как возможность для возвращения территорий, ранее утраченных в пользу России455. Шведский флот начал осаду Санкт-Петербурга, в конце мая 1790 года гром его пушек был слышен даже во дворце. Война тем самым давала о себе знать прямо в центре власти456. Неблагоприятное развитие военной ситуации как на севере, так и на юге империи беспокоило общественное мнение, о чем летом сообщал в Дрезден Георг Адольф Вильгельм фон Гельбиг (1757–1813), секретарь саксонского посольства в Санкт-Петербурге457.

В этой крайне напряженной ситуации императрица особенно нуждалась в сохранении внутреннего спокойствия. Именно в этот момент Радищев опубликовал свою книгу, которая при таких обстоятельствах произвела эффект разорвавшейся бомбы. Хотя его имя в произведении указано не было, Радищев быстро оказался под подозрением как его предполагаемый автор458. Императрица не скрывала своего возмущения – «бунтовщик, хуже Пугачова» (так!), как она высказалась своему секретарю Александру Васильевичу Храповицкому (1749–1801)459. Несмотря на сложную политическую и военную обстановку, Екатерина нашла время, чтобы полностью прочитать книгу и снабдить ее своими комментариями. Эти заметки в итоге были учтены при полицейском допросе Радищева460, арестованного 30 июня 1790 года и помещенного в Петропавловскую крепость461.

Если Радищев надеялся, что «Путешествие» будет воспринято как литературное произведение и императрица последует процитированному выше призыву из главы «Спасская полесть» – воспринимать критику не как враждебный, а как благонамеренный акт, – то его ожидало разочарование. Роман рисовал картину плохо управляемой страны; провозглашенные некогда в «Наказе» цели государства достигнуты не были, об экономически, юридически или социально обеспеченном положении для большей части населения не могло быть и речи. Подобный неутешительный итог должен был ставить под вопрос легитимность правления. Пример Франции, потрясенной народными волнениями и отстранением короля от власти, стал грозным предостережением, хотя летом 1790 года монархия там еще сохранялась. На этом фоне Екатерина как абсолютная правительница не могла не чувствовать в книге нападок и угрозы для себя лично.