Можно предположить, что в рамках своей службы при дворе Радищев в том числе встречался с императрицей. В ходе запланированной ею реформы судебной системы и тесно связанной с этим новой кодификации российского права, для чего была созвана Уложенная комиссия, императрица остро нуждалась в специалистах со знанием правовых систем других европейских стран397. В 1766 году Екатерина II отобрала его в числе двенадцати молодых людей для учебы на государственные средства в авторитетном Лейпцигском университете с целью подготовки к государственной службе в качестве юриста398.
Императрица собственноручно составила инструкцию для молодых людей, в которой были определены основные содержательные пункты обучения и организационные условия их пребывания399. Во время учебы в Лейпциге, о ходе которой Екатерине регулярно докладывали и присылали ей также учебные работы400, молодые русские дворяне посещали не только лекции по естественному, государственному и публичному праву, но и занимались другими предметами – такими, как всеобщая история, логика, математика, философия, языки, музыка и рисование401. Кроме того, в Лейпциге, традиционно известном как город книжной торговли, находились время и возможность для самостоятельного чтения. Радищев, в частности, упоминал работу философа Клода-Адриана Гельвеция (1715–1771) «Об уме» (1758), о которой он сказал, что она научила его и его товарищей мыслить402.
Осенью 1771 года учеба в Лейпциге для Радищева закончилась, он вернулся в Санкт-Петербург и первоначально занял должность протоколиста в Сенате. В 1773 году он перешел на должность обер-аудитора в штаб Финляндской дивизии в Санкт-Петербурге, где и оставался вплоть до своего временного выхода в отставку с государственной службы в 1775 году403. Это время он использовал, среди прочего, для женитьбы на Анне Васильевне Рубановской (1755/56–1783)404, а также для продолжительного визита к своим родителям, которые незадолго до этого пережили Пугачевское восстание, с большим трудом подавленное царскими войсками. Поездка в регион, затронутый беспорядками, вероятно, не прошла для него бесследно405.
Финансовое положение вынудило Радищева вернуться на государственную службу и поступить в Коммерц-коллегию, которой руководил Александр Романович Воронцов (1741–1805). Эта встреча оказалась для Радищева судьбоносной, поскольку в Воронцове он обрел не только покровителя в благополучные времена, но и защитника в годы ссылки406. В 1780 году Радищев поступил на службу в Казенную палату Петербургской губернии и работал помощником советника по таможенным и акцизным сборам407.
В целом можно констатировать, что первоначально Радищев, соответствуя ожиданиям, исполнял свои обязанности в администрации, вытекавшие из обучения, оплаченного государством. На должностях, которые занимал Радищев, он благодаря подаваемым прошениям, переписке и изучению документов получил широкое представление о различных сферах жизни; эти знания дополнялись личным опытом и наблюдениями, что формировало и укрепляло его мнение об общественных порядках.
Представление о взглядах Радищева на формы правления в 1770‑х годах кратко раскрывает его перевод труда французского просветителя Габриэля Бонно де Мабли (1709–1785) «Наблюдения над историей Греции» (Observations sur l’histoire de la Grèce)408. Радищев выполнил его по поручению Николая Ивановича Новикова (1744–1818) для «Собрания, старающегося о переводе иностранных книг на российский язык», основанного Екатериной II в 1768 году. В 1773 году Новиков опубликовал текст без указания имени переводчика – и, по-видимому, без возражений со стороны цензора409.
Примечательным в этом контексте является то, что в одном месте, где в тексте Мабли идет речь о переходе от монархической формы правления к деспотии, Радищев перевел французский термин despotisme словом самодержавство, которое он дополнительно прокомментировал так:
Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние. Мы не токмо не можем дать над собою неограниченной власти; но ниже закон, извет общия воли, не имеет другаго права наказывать преступников опричь права собственныя сохранности. Если мы живем под властию законов, то сие не для того, что мы оное делать долженствуем неотменно; но для того, что мы находим в оном выгоды. Если мы уделяем закону часть наших прав и нашея природныя власти, то дабы оная употребляема была в нашу пользу; о сем мы делаем с обществом безмолвный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашея обязанности. Неправосудие государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, какое ему дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народнаго общества410.
Петер Хоффманн утверждает, что русское слово «деспотизм» применительно к России впервые появляется только в текстах второй половины XVIII века, поэтому Радищев выбрал эквивалент «самодержавство», знакомый и понятный читающей публике411. Действительно, «самодержец» уже в древнерусском языке было обычным обозначением для неограниченных правителей, а с XVI века являлось частью титулатуры московских государей412. Однако в данном случае этот термин не потребовал бы дальнейших комментариев, если бы сам Радищев не был намерен высказался по этому поводу и предложить к обсуждению толкование, альтернативное официальному.
Екатерина в своем «Наказе» пыталась отделить Россию от деспотических (восточных) тираний, к которым ее относил Монтескьё, провозгласив ее европейской державой и сознательно именуя правителя «souverain»/«самодержавным». Историк Август Людвиг фон Шлёцер (1735–1809) для своего перевода на немецкий язык выбрал прилагательное «неограниченный» («unumschränkt») и в качестве пояснения добавил термин «автократор» (αὐτοκράτωρ)413, который когда-то послужил образцом для русской кальки «самодержец». Кроме того, Екатерина в соответствующем месте своего «Наказа» объявляла, что любая другая форма правления была бы вредна и гибельна для страны414.
Однако ее концепция «самодержавия»/«самодержавства» подразумевала одновременно связанность неограниченной власти правом и моралью, притом что власть законодательная по-прежнему оставалась у правителя415. О передаче законодательной власти народу или о подчиненности личности монарха народному праву, на это намекает приведенный комментарий Радищева, следующий из его занятий теорией общественного договора у Жан-Жака Руссо (1712–1778)416, в концепции Екатерины не было и речи417.
Для Радищева мотив заключения такого договора заключается не в обязательстве, а в «выгоде» или «пользе» для членов общества. Под этим следует понимать не столько экономический успех, сколько обеспечение безопасности для всех. Эта безопасность, в свою очередь, обосновывает обязанности индивида перед обществом. Однако если вследствие нарушения общественного договора безопасность нарушается, то обязанности индивида прекращаются и он более не связан договором. В этом контексте решение Радищева перевести despotisme как самодержавство отражает его прочтение Монтескьё еще на одном уровне, поскольку это относит Россию к кругу деспотий и делает очевидным, что автор думал о понимании власти Екатериной.
