Роман-путешествие как критика власти
С начала 1780‑х годов Радищев работал над различными сюжетами и текстами разных жанров, которые позже вошли в «Путешествие»418. Чтобы связать воедино эти фрагменты, в которых резко сменяются стилистические уровни, Радищев ориентировался на роман-путешествие Лоренса Стерна (1713–1768) «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» (1768). В результате получилась «композиционная путаница»419, которую еще А. С. Пушкин оценил как эстетический изъян420. Однако, как убедительно показал Дирк Уффельман, в композиционном подходе Радищева можно увидеть «текстуальную стратегию», с помощью которой создается «осмысленный полилог»421. Поэтому он понимает «Путешествие» «как скептическую рефлексию о возможности и невозможности общественных перемен»422.
По содержанию произведение Радищева имело мало общего с книгой Стерна, если не считать анонимного рассказчика от первого лица, который делится с читательской аудиторией своими путевыми впечатлениями. В «Путешествии» вымышленный путешественник отправляется из Санкт-Петербурга в Москву и по пути сталкивается с российской социальной реальностью, для которой характерны экономическая незащищенность большей части населения, а также произвол и злоупотребление властью со стороны государственных служащих и дворян-помещиков. Главы названы по почтовым станциям, на которых обычно останавливались во время путешествия. Они являются местом действия встреч и коммуникации рассказчика с людьми разных сословий. В диалогах обсуждаются социальные вопросы и повседневный опыт с разных точек зрения.
Жан Батист Лепренс. Внутренность русской избы ночью (Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie, fait par ordre du Roi en 1761. Paris, 1768. Vol. 1). © Staats- und Universitätsbibliothek Göttingen
Поселения и избы вдоль маршрута предоставляют рассказчику (и через его посредничество – читателям) возможность пересекать социальные барьеры и входить в пространства, которые обычно были для них недоступны.
В повествование Радищев вставил ряд текстов, не относящихся к жанру романа, таких как трактат об истории цензуры (глава «Торжок»)423 или размышления о хорошем воспитании, которые по форме напоминают древнерусские поучения и применяются здесь при напутствии молодым дворянам, отправляющимся на государственную службу, их отцом (глава «Крестцы»). В этом отрывке видно влияние изучения Радищевым просветительских принципов воспитания Джона Локка (1632–1704) и Руссо424.
К другому жанру относятся и документы, которые, согласно повествователю от первого лица, случайно попали в его руки. Среди них проекты в будущем об отмене крепостного права (глава «Хотилов») и Табели о рангах, на которую Радищев возлагает вину за нарушения государственных чиновников (глава «Выдропуск»).
Помимо этого, рассказчик от первого лица свидетельствует о случаях вопиющего злоупотребления властью или сообщает о них со ссылкой на своих собеседников (главы «Чудово» и «Зайцово»). Другие литературные формы встречаются в главах «Тверь» и, наконец, «Черная грязь» – последней остановке путешествия: в главу «Тверь» была встроена ода «Вольность», а в завершение путешествия в виде своего рода литературной критики отдается дань деятельности М. В. Ломоносова.
Анонимный автор процитированного в начале сообщения из «Грейфсвальдских новейших критических известий» определил тему свободы как лейтмотив запрещенной книги, – и Радищев действительно выбрал остановку в Новгороде в качестве сцены, чтобы осветить дальнейшие стороны этой темы. В течение XVIII века Новгород привлекал все более пристальное внимание развивающейся исторической науки как один из исторических истоков российской государственности. В фокусе историков оказывалось прежде всего «республиканское» устройство города и его покорение Москвой, хотя при этом московская автократия рассматривалась историками в оптике формирования мощного Российского государства как «более прогрессивная». «Демократическое» устройство и в конечном счете безуспешное сопротивление города стали также популярным источником для поэтов и писателей, которые стремились разработать тему свободы и тирании на примере истории собственной страны, в том числе с более или менее открытыми оппозиционными намерениями425. Радищев здесь не был исключением и использовал это богатое символами тематическое поле, чтобы охарактеризовать отношения между свободой и монархической, то есть автократической, формой правления как противоположные и взаимоисключающие426.
В своем историческом экскурсе он углубляется в историю процветающей средневековой городской республики, которую можно читать как пример альтернативного исторического пути развития. Центральное место для этого заняло довольно обобщенное и несколько наивное изображение веча, которое представлено как «народное правление» при слабом князе427. Радищев представил вече как институт, основанный на общественном договоре428. Упадок и конец некогда могущественной благодаря торговле городской республики он первоначально поясняет лишь в общих выражениях: «Внутренния несогласия и хищной сосед совершили его падение»429.
По мнению Радищева, этот «хищный сосед», то есть московский великий князь Иван III Васильевич (1440–1505), представлял монархический принцип. Подчинение Новгорода, с точки зрения Радищева, является незаконным актом:
Но какое он имел право свирепствовать против них; какое он имел право присвоять Новгород? То ли, что первые великие Князья Российские жили в сем городе? Или что он писался Царем всея Русии? Или что Новогородцы были Славенскаго племени?430
Радищев переформулировал аргументы, которые, с точки зрения московских великих князей, предшественников царей, традиционно приводились в пользу законности аннексии, в (риторические) вопросы и одновременно самим этим приемом поставил их обоснованность под сомнение. В подтверждение самостоятельности Новгорода и его прав Радищев, среди прочего, ссылается на старые привилегии и договоры с Ярославом Ярославичем (1230–1272), первым самостоятельным князем Тверским и великим князем Владимирским, а также на суверенное право чеканить монету; в качестве доказательства Радищев включает в свой текст выдержки из летописей431. Конфликт между городской республикой и великим князем, которых Радищев считает самостоятельными, независимыми друг от друга правлениями, решается силой и, согласно его описанию, не может быть урегулирован правовым путем из‑за отсутствия высшей инстанции:
Но на что право, когда действует сила? Может ли оно существовать, когда решение запечатлеется кровию народов? Может ли существовать право, когда нет силы на приведение его в действительность. Много было писано о праве народов; нередко имеют на него ссылку; но законоучители непомышляли, может ли быть между народами судия. Когда возникают между ими вражды, когда ненависть, или корысть устремляет их друг на друга, судия их есть мечь. Кто пал мертв или обезоружен, тот и виновен; повинуется непрекословно сему решению, и аппеллации на оное нет. – Вот по чему Новгород принадлежал Царю Ивану Васильевичу. Вот для чего он его раззорил и дымящияся его остатки себе присвоил. – Нужда, желание безопасности и сохранности созидают Царства; разрушают их, несогласие, ухищрение и сила432.
