Совершенно иначе представлялось императрице положение в 1790 году после публикации путевых записок Радищева: она тщательно прочитала «Путешествие» и во время чтения сделала множество пометок на полях375. Согласно ее вышеприведенным строкам о цензуре, произведение было, очевидно, уже предметом не «градского чиноправления», а, при изменившихся условиях, «преступлением». Книга, как ее понимала Екатерина, была прежде всего покушением на «спокойствие», то есть в первую очередь на внутреннюю безопасность империи и позицию Екатерины как ее правительницы. Критика условий Российской империи, выраженная в путевых записках, с точки зрения провозглашенных государственных целей ставила под сомнение легитимность правления Екатерины. Иными словами, недостаточная защищенность личности в различных сферах жизни в описании Радищева превратилась в угрозу безопасности государства и его представителей. Литературное преломление сложных взаимодействий между различными видами не-/безопасности и их конкретными общественными проявлениями указывало на необходимость ограничения абсолютной власти, чтобы в конечном счете можно было повысить индивидуальную безопасность всех. При том, что свобода личности и произвол как угроза ей были у Радищева первостепенной темой, он также затрагивал на историческом примере Новгорода проблему угрозы групповой свободе (народов), а следовательно, и проблему коллективной безопасности.

Критика Радищева чаще всего понималась либо как предостережение о необходимости устранить описанные злоупотребления через реформы, либо как призыв к бунту или революции. К какому из прочтений склонялись заинтересованные читательницы и читатели, зависело раньше нередко от политически мотивированных познавательных интересов. Если – как уже было отмечено во введении – российскому правительству в XIX веке в основном и удавалось предотвратить распространение переиздания «Путешествия» в Российской империи, то существование произведения отнюдь не было забыто. Однако его исследование было затруднено. Лишь в XX веке условия коренным образом изменились: в архивах и рукописных собраниях были найдены дополнительные источники биографии Радищева и ранее неизвестные рукописи «Путешествия», с помощью которых удалось прояснить многие детали. Они также составляют основу эталонного в настоящее время издания «Путешествия» 1992 года376, подготовленного В. А. Западовым, которое заменило издание текста в рамках большого академического собрания сочинений Радищева 1938–1952 годов377.

В поисках предтеч революционного движения советские исследования с энтузиазмом обращались к Радищеву и его творчеству, видя в нем героического революционера, «сына народа», обличавшего крепостничество и угнетение378. Подобное относилось и к другим историографическим и литературоведческим школам, работавшим при сравнимых исторических предпосылках и сходных идеологических установках379. В исследованиях, ориентировавшихся на западную традицию, напротив, подчеркивалось, что Радищев при всей критике окружающей действительности все же скорее склонялся к реформам380.

Такая противоположность позиций отражала в XX веке различные политические обусловленные познавательные интересы, вытекавшие из системной конкуренции между буржуазным Западом и коммунистическим Востоком381. Звучали, впрочем, и голоса, которые находили в творчестве Радищева свидетельства как позиции революционера, так и интерпретации реформиста и оценивавшие это как двойственность382. Подобная противоречивость, по мнению Западова, разрешима, если принять во внимание рост революционного оптимизма не названного по имени путешественника у Радищева383.

Проблемы интерпретации четко обозначил берлинский историк Петер Хоффман, последовательно писавший о Радищеве с начала пятидесятых годов XX века в рамках своей деятельности в Университете имени Гумбольдта, а также в исторических институтах Академии наук ГДР. Как итог своих многолетних исследований Хоффман представил в 2010 году биографию, в которой он с учетом контекста возникновения произведений Радищева пересмотрел некоторые старые оценки. Работа включает историографический очерк и учитывает при этом специфические условия, в которых приходилось работать ученым при советской власти384. В российском литературоведении и историографии в последнее время Радищеву уделяется сравнительно немного внимания385. В сборнике, изданном Н. Д. Кочетковой, представлена общеевропейская перспектива386; встречается интерпретация «Путешествия» как пророчества о гибели Российской империи387; О. И. Елисеева представила общий биографический очерк для широкого круга читателей388. Если в фокусе оказывается лирика Радищева, прежний маркер революционера, похоже, более не подходит. Его скорее причисляют к «рыцарям Просвещения»389, что, в свою очередь, напоминает борца за свободу, каким он воспринимался в процитированных в начале «Грейфсвальдских новейших критических новостях» и, тем самым, по крайней мере в глазах части современной ему публики. С точки зрения личной или коллективной не-/безопасности роман до сих пор не рассматривался.

Радищев родился в 1749 году в Москве, но свои первые годы жизни провел в основном в деревне – в Немцове под Калугой, другое имение находилось в Верхнем Аблязове возле Саратова. Отец, Николай Афанасьевич Радищев (1728–1806), имел среди своих крестьян, очевидно, репутацию хорошего барина: когда окрестности Саратова в 1774 году были охвачены Пугачевским восстанием, крестьяне спасли барскую семью, спрятав ее от повстанцев390.

Отец Радищева получил основательное образование, говорил на нескольких языках и несколько лет служил офицером391. О его матери Фекле Степановне Радищевой (ок. 1735–1804) известно относительно мало. Она происходила из семьи Аргамаковых, которая состояла в родстве и свойстве с несколькими известными дворянскими семьями, включая Грибоедовых, Фонвизиных и Татищевых, то есть дворянской средой, скорее далекой от петербургского двора392. Этот семейный контекст сыграл важную роль для соответствующего статусу образования молодого Радищева, когда в 1756 или 1757 году он был принят в семью Михаила Федоровича Аргамакова (?–1764), дальнего кузена его матери, чтобы обучаться вместе с детьми Аргамакова в Москве393. Для этого приглашались профессора и учителя, преподававшие в недавно основанном Московском университете394, первым ректором которого был дядя Михаила Федоровича, Алексей Михайлович Аргамаков (1711–1757)395. В 1762 году Радищев был зачислен в только что основанный Екатериной Пажеский корпус в Санкт-Петербурге, переселившись в 1763 году в Санкт-Петербург. Здесь он продолжил свое школьное образование, но в то же время в качестве пажа имел обязанности при дворе. Это дало ему возможность собрать разнообразные впечатления о придворной жизни, получившие затем в «Путешествии» критическую оценку396.