Факты и домыслы в Веймаре На самом деле это быстро подавленное восстание само по себе было лишь верхушкой айсберга, видимым проявлением подспудного и результатом остававшегося доселе незамеченным процесса, который Мария Павловна сразу же посчитала гораздо более масштабным и угрожающим. Ее размышления, не дававшие ей теперь покоя в далеком от России Веймаре, не делали исключения – как уже было показано в отношении бывшего центральной фигурой Александра I – даже для самого близкого круга ее доверенных лиц.
В конце января 1826 года в письме к матери она поделилась предположением о том, что императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра, могла знать некоторые подробности. Ей не казалось маловероятным, что в состоянии болезни Александру хотелось делиться имевшимися у него опасениями: Меня часто посещала мысль, не была ли императрица Елизавета осведомлена о некоторых подробностях; весьма возможно, что он делился ими с нею во время болезни, ибо эти мысли, несомненно, сильно его тревожили, и, быть может, этим объясняется один из отрывков ее письма к маркграфине290, что мне показали: мне он был совершенно непонятен291. Мысли Марии Павловны снова были сосредоточены на Александре, причем теперь она думала и о тех, с кем он находился в самом тесном контакте. В том же письме далее говорилось: «Таким образом, Дибич в Петербурге, он тоже, должно быть, осведомлен о том, что знал наш ангел»292. Именно Иван Иванович Дибич дежурил у смертного одра Александра в Таганроге293. Такие подробности, очевидно, уже были известны Марии Павловне. По ее письмам видно, как ей хотелось бы самой расспросить этого человека и как ей, находясь в Веймаре, вместо этого приходилось довольствоваться сбором информации по крупицам. Была ли сама Мария Павловна заранее поставлена в известность о предполагаемой передаче престола Николаю, трудно установить по письмам, проанализированным для написания настоящей статьи. В письме матери от 22 декабря 1825 года она писала: Вы удостоили меня рассказом о столь достойном поведении Николая, я, подобно Вам, благословляю его, оно соответствует тому совершенному образцу, который был у нас перед глазами (имеется в виду покойный Александр. – Ф. Ш.). Но, дорогая матушка, не скрою от Вас, что ожидаю чего-то столь же благородного от Константина, который пожелает почтить волю того, кого мы оплакиваем: из Берлина и Дрездена уже распространяется слух о его отказе от короны. Говорят, что он послал Михаила передать свои намерения, а сам не покидал Варшаву. Я полагаю, что они будут стремиться превзойти друг друга и оба явят себя одинаково достойными как всеобщего восхищения, так и памяти того, кого мы любим. Пусть эта великодушная борьба породит в Вашем сердце только чувства удовлетворения, а не затруднения, чтобы Вам не пришлось ничего решать в трудном выборе столь значимых судеб; пусть они решатся сами собой, и Вам останется лишь благословить их!294 И далее 28 декабря (когда она еще ничего не знала об уже произошедшем восстании): В сей сложной ситуации мне видится рука Божья, которая явит миру две личности столь блистательным и столь новым образом, что Россия научится почитать и одного, и другого, каким бы ни был исход сей великодушной борьбы. Ибо [иметь доверие и уважение] важно для отечества после столь тяжкой утраты, как та, которую оно понесло <…>: это еще одно свидетельство Божьего покровительства для этой страны, и мы должны быть за него благодарны295. Самая вероятная трактовка, возникающая после первого ознакомления с содержанием этих писем, заключается в том, что принцессе в Веймаре действительно что-то было известно заранее296, но, как и все члены семьи, она не ожидала, что это произойдет так рано. Поэтому на данный момент ситуация казалась ей неразрешенной, и она настоятельно просила свою мать точно воспроизвести все, что произошло с момента получения известия о смерти Александра, а также прислать списки важнейших документов, особенно тот, который называли «его завещанием» (подчеркнуто в письме!)297. Повсеместно звучащие в ее письмах удивление и потрясение связаны, скорее всего, не с первыми слухами об отречении Константина от престола, а с внезапным ударом судьбы – смертью Александра. Однако из писем однозначно следует, что Мария Павловна не предвидела кризиса легитимности, а тем более восстания и угрозы безопасности в результате смены монарха у себя на родине. С одной стороны, она твердо верила в регулирующую силу Божественного провидения, что прослеживается во всех отрывках и что для Марии Павловны было реальным, важным фактором на протяжении всей ее жизни298; с другой стороны, будучи патриоткой России, она была убеждена в верности и постоянстве, более того, в пресловутой терпимости русских подданных и их способности переносить страдания. Находясь в далеком Веймаре, она представляла себе, что после смерти императора в ее стране воцарились умиротворение и тишина; употребляя понятие «нация», она подчеркивала единодушие чувств и привязанность к царской семье всех слоев населения: «Как чудесно видеть царящие в России чувства и наблюдать, в какой тишине и спокойствии проходит это печальное время. Да благословит Господь [эту] нацию!»299 Такое идеализирующее представление было, несомненно, нужно ей и для собственного утешения. В день восстания (о котором она не могла догадываться) она писала матери: «Я рада обнаружить своих добрых русских такими, какими я их всегда понимала: их выбор – скорбь и верность. Они спокойны, несмотря на серьезность текущего момента»300. Доверие и неуверенность В свете вопроса о том, какая информация имелась у Марии Павловны, а какая, возможно, до нее не дошла или даже была утаена, а также в свете высказанной ею в виде убеждения тоски по лояльности подданных аспект доверия и личной неуверенности приобретает особый вес. Чем больше сведений к Марии Павловне поступало из разных источников и чем больше времени проходило с момента события, тем больше она не только получала возможность собраться с мыслями, но и была вынуждена справляться с шокирующими открытиями. Речь уже не шла только о том, что близкие люди, не вызывавшие в остальном никаких сомнений ни в личном, ни в политическом плане, могли скрыть какую-то информацию. Восстание на уровне старшего и высшего офицерского состава в России означало фундаментальный кризис доверия к ее ближайшему социальному окружению. Мария Павловна не переставала ощущать тесную внутреннюю связь со своей родиной и соотечественниками («compatriotes»)301, постоянно переписывалась с разными людьми и принимала посетителей, даже во многих сложных ситуациях в Веймаре искала моральную опору в своем русском патриотизме. Теперь она больше не понимала, кого ей в этом окружении можно было считать преданным, искренним и заслуживающим доверия, а кого нет: эта неожиданно возникшая, всеобъемлющая опасная неуверенность в веймарском уединении ощущалась острее, чем непосредственно при российском дворе в условиях интенсивных информационных потоков и обилия слухов, пусть зачастую и не долгоживущих. О том, насколько резкой на самом деле оказалась для нее эта потеря доверия, можно судить по признанию Марии Павловны, записанному по прибытии генерала Стрекалова:
вернутьсяАмалия Гессен-Дармштадтская, в замужестве наследная принцесса Баденская (1754–1832), мать Елизаветы Алексеевны. вернуться«L’idée m’est venue souvent à l’Esprit que l’Imp[ératrice] Elisabette n’aura sçu quelques détails; il est très vraisemblable qu’il lui en aura parlé pendant sa maladie en occupé comme il a dû l’être de ces idées, et l’un des passages de sa lettre à la margrave qu’on m’a montrée peut y trouver son explication: il était tout à fait unintellegible pour moi». LATH – HStA Weimar. HA A XXV Korrespondenzen. R 170 (Мария Павловна – Марии Федоровне). Bl. 38‘ (25.01./06.02.1826). Письма Елизаветы Алексеевны к матери опубликованы в: Елизавета и Александр. Хроника по письмам императрицы Елизаветы Алексеевны. 1792–1826 / Ред., перев. и аннотации Д. В. Соловьева и С. Н. Искюля. М., 2013. Среди имеющихся там писем из Таганрога (1825) едва ли возможно отыскать то, о котором говорила Мария Павловна, тем более что, во-первых, неясно, есть ли оно там вообще, а во-вторых, тревогой пронизаны все письма, относящиеся к периоду болезни Александра. Однако, например, 8 (20) октября 1825 года Елизавета Алексеевна сообщила матери, что государь желает вернуться в Петербург «по возможности позднее и, во всяком случае, не ранее нового года». По ее словам, это подняло ей настроение на весь день (Там же. С. 124). вернуться«Diebitsch est donc à Petersbourg, il doit être également informé de ce qu’avoit sçu notre ange» (LATH – HStA Weimar, HA A XXV Korrespondenzen. R 170 (Мария Павловна – Марии Федоровне). Bl. 38’–39). вернутьсяСр., например: Архангельский А. Александр I. М., 2000. С. 457–458. вернуться«Vous avez daigné me parler de la conduite si digne de Nicolas, je la bénis comme Vous, elle appartient au parfait modèle que nous avions sous les yeux. Mais Chère Maman je ne Vous cache pas que je m’attend à quelque chose d’aussi noble de la part de Constantin qui voudra respecter ce que celui que nous pleurons avoit indiqué: déjà le bruit de refus de sa part d’acçepter la couronne se répand depuis Berlin et Dresde. L’on dit qu’il a fait partir Michel porteur de ses volontés, qu’il n’a pas quitté Varsovie de sa personne; – je pense qu’ils vont s[?] distinguer l’un à l’envi de l’autre et se montrer dignes tous les deux également et de l’admiration publique et de la mémoire de celui que nous chérissions. Puisse cette lutte généreuse ne cause à Votre cœur que de mouvemens de satisfaction et pas de difficulté que Vous n’ayez pas nullement à régler par un choix diffiçile des destinées si importantes [?], qu’elles se déroulent d’elles-mêmes et que Vous n’ayez plus qu’à sanctionner!» (LATH – HStA Weimar. HA A XXV Korrespondenzen. R 169 (Мария Павловна – Марии Федоровне). Bl. 197 (10./22.12.1825). Эмоциональное состояние Марии Павловны здесь, похоже, особенно сильно сказалось на ее почерке; местами его очень трудно разобрать. После известия о смерти Александра Константин Павлович попросил младшего брата Михаила Павловича передать вместе с другими бумагами два письма к Марии Федоровне и Николаю, ср.: Pienkos A. T. The Imperfect Autocrat. P. 82. вернуться«Je crois voir la main de Dieu dans cette complication, laquelle devoit mettre au jour d’une manière si illustre et si neuve deux caractères que la Russie devoit apprendre à respecter l’un comme l’autre quelque fût l’issûe de la lutte généreuse, car il importoit à la patrie après une perte aussi éminente que celle qu’elle a faite qu’elle pût avoir [зачеркнуто: la Confiançe] et l’Estime [?] que la Confiançe des actions [?] donne seule dans ceux qui lui restoient: c’est encore une protection Divine pour ce païs et nous devons le reconnoitre» (LATH – HStA Weimar. HA A XXV Korrespondenzen. R 169 (Мария Павловна – Марии Федоровне). Bl. 203‘ (16./28.12.1825). вернутьсяВ документах, с которыми мы здесь ознакомились, самым явным указанием на это является на данный момент отрывок (датированный Варшавой, 13(25).12.1825) из письма Константина к Марии Павловне, который она цитирует в письме к Марии Федоровне от 31.12.1825: «Quant aux événemens de Petersbourg je ne Vous en parle pas, Vous les saurez certainement par la voïe de ma Mère: – ils auront beau me proclamer Empereur que je ne le serai pas. Vous savez ma résolution et Vous avez été témoine du suffrage qu’y a donnée notre adoré défunt et ma Mère» (Ibid. Bl. 205 (19./31.12.1825). Мария Павловна прокомментировала это письмо следующим образом: «Je dois conclure que son parti est irrévocablement pris et qu’il restera fidèle à ses engagemens: – il sera un sublime Exemple de piété fraternelle et de respect à la parole donnée, et il est bien plus grand en persistant dans son refus que même sur le trône» (Ibid. Bl. 205‘). Кстати, она утверждает, что молчит обо всем этом в Веймаре, но при этом видит, насколько это всех занимает («Içi je me tais sur tout cela; mais j’apperçois combien fortement l’on en est occupé». Ibid.). Даже после 21 года проживания в Веймаре и целого ряда кризисов и конфликтов, в том числе в отношениях с Александром I, в ней все еще преобладала ее преданность России; к тому же она, вероятно, не хотела создавать лишнего беспокойства. вернутьсяIbid. Bl. 203‘–204 (16./28.12.1825): «De graçe Chère Maman faites moi mettre au fait avec Exactitude de ce qui s’est passé le 27 Nov./9 Deç.: après l’arrivée de la fatale nouvelle, je n’ai à cet égard que des données incomplettes, et seroit-il possible que Mr Willamoff (личный посланник Марии Павловны при петербургском дворе. – Ф. Ш.) copiat pour moi le papier contenant la renunçiation de Constantin et celui que notre Cher Empereur avoit écrit pour l’accompagner, que j’entends appeller son testament ». вернутьсяВ пользу такой трактовки говорят также сведения, полученные из источников в издании 1926 года, согласно которым Мария Павловна лично присутствовала при разговоре, в ходе которого Николай узнал о договоренности по поводу престолонаследия, ср.: Междуцарствие 1825 года / Ред. С. Сыроечковский. С. 49–62 (Воспоминания Михаила Павловича о событиях 14 декабря 1825 года), здесь С. 51; Там же. С. 148–157 (Из переписки Константина Павловича с Марией Федоровной (26.11./14.12.1825), здесь С. 149 (Константин – Марии Федоровне, Варшава, 26.11.1825 [ст. ст.]): «Покойный государь благоволил одобрить мое решение, и то же сделали и вы, дорогая и добрая матушка, в самых лестных для меня выражениях в присутствии моей сестры Марии». Мария Павловна находилась в Петербурге с 22.11.1821 по 01.06.1823, ср.: Müller-Harang U. Maria Pawlowna – Reisetätigkeit // «Ihre Kaiserliche Hoheit» Maria Pawlowna, Zarentochter am Weimarer Hof. Ausstellungskatalog Weimarer Schlossmuseum / Hrsg. v. der Stiftung Weimarer Klassik und Kunstsammlungen. Berlin, 2004. S. 244–245. вернуться«Il est beau de voir les sentimens qui règnent en Russie, et d’observer avec quel calme et quel silençe ces tristes tems se passent. Que Dieu bénisse la Nation!» Ibid. R 170. Bl. 2‘ (21.12./02.01.1825). Здесь Мария Павловна ссылается на «русскую газету» («gazette russe»), в которой было объявлено о предполагаемом скором прибытии Константина в Петербург, ср.: Ibid. вернуться«Je suis aise de retrouver mes bons russes tels que je les ai toujours compris – Douleur et fidélité voilà leur choix. Ils sont calms malgré la gravité des interéts de moment» (LATH – HStA Weimar. HA A XXV Korrespondenzen. R 169. Bl. 201 (14./26.12.1825). вернутьсяНапример: Ibid. R 170. Bl. 219 (10./22.07.1826), как один из примеров употребления данного понятия, обычно используемого Марией Павловной. Ср. также, например, как в письме к матери она в сложившейся ситуации занимает сторону России (и в меньшей степени, неявно, сторону Веймара): «Je n’ai pas besoin de Vous expliquer quelle [sic!] conduite ni quel langage je tiens en milieu de pareilles conjonctûres, je cherche à en parler le moins possible, et à faire voir le plus grand calme, renfermant inquiétude et réfléxions en moi – je Vous dis ceçi Chère Maman afin que Vous soyez assurée que je néglige pas mon devoir vis-à-vis de la patrie» (Ibid. Bl. 26 (15/27.01.1826). |
