Зимой 1825/26 года Мария Павловна оказалась в ситуации, которая стала для нее, возможно, наиболее экстремальной, включая предыдущие 21 год. При этом – как можно судить по письмам – в центре внимания было вовсе не восстание как таковое: письма Марии Павловны скорее полны памятью о «

Нем

Существенным мотивом писем Марии Павловны является осмысление, как она пишет, «жестокой, невосполнимой утраты»273, совпавшее по времени с последовавшими сразу за смертью Александра бурными обстоятельствами. В этом смысле восприятие Марией Павловной событий восстания неразрывно переплелось с ее реакцией на переживаемую утрату. Письма четко отражают растущий уровень ее информированности и степень ее собственной рефлексии. Так, Мария Павловна сначала спонтанно записывает простую мысль о том, что «Бог хотел избавить его [Александра] от дальнейших страданий и переживания человеческой низости»274 и поэтому помог ему уйти из жизни еще до восстания. Однако вскоре такие ободряющие заявления, черпаемые из непреходящего репертуара утешительных фраз, в письмах Марии Павловны стали перемежаться сообщениями о вселяющих тревогу разговорах с другими, порой более осведомленными людьми. Принцесса с надлежащей осторожностью поднимала тревожный вопрос о том, неужели появление мятежных тенденций оказалось незамеченным во время правления Александра. «[В]едь полагали, что он был любим своим народом»275 – так, например, 27 января 1826 года Мария Павловна пересказала слова графини Витгенштейн276, переадресовав матери эту подчеркнутую в письме фразу в виде открытого вопроса.

Уже в начале февраля 1826 года она открыто высказала предположение о том, что Александр должен был знать о заговоре против него. Вернее, ее интересовало, кому еще он сообщил об этом перед смертью. Тут в письме Марии Павловны появляется князь Меттерних, бывший в глазах принцессы если не антагонистом-недоброжелателем, то фигурой, вызывавшей у нее раздражение еще со времен конфликтов 1817–1819 годов, когда Веймар оказался в эпицентре международных политических катаклизмов277. Мария Павловна писала 4 февраля:

В этом письме Мария Павловна все еще была на стадии первичного сбора фактов, который, поскольку она находилась далеко в Веймаре, оказался затяжным, но незаменимым. Поэтому в данном месте письма никаких дополнительных комментариев не последовало. Оборот «Est-ce (que)…?», который не раз встречается в ее письмах в начале предложений и который можно перевести примерно как «Верно ли, что…?», также указывает на то, что ей в первую очередь были нужны факты и она жаждала подробной информации о происходящем. Принцесса хотела знать, что произошло в Петербурге, и пыталась в Веймаре отделить достоверные новости от просто слухов. То, что ее расспросами всегда невольно руководили и мысли о покойном Александре, становится особенно видно по вопросу, заданному совершенно неожиданно посреди других вопросов и безо всякой связи с ними: «Верно ли, что его предали упокоению в греческом монастыре в Таганроге?»279 Этот вопрос не имел никакого отношения к восстанию; принцессе были важны все подробные обстоятельства внезапной и трудно поддающейся осмыслению утраты, почтительное и достойное (в том числе из соображений политической необходимости) обращение со скончавшимся далеко от нее братом. Поэтому первый фундаментальный вывод, который можно сделать, проанализировав ее письма к Марии Федоровне, следующий: в письмах всегда присутствовала мысль об Александре I. Александр был образцом, по которому Мария Павловна мерила других своих братьев; его имя писалось в письмах отдельно, в то время как Константина, Михаила и даже нового царя Николая она почти всегда упоминала вместе280. Впоследствии мысль об Александре сопровождала Марию Павловну и в ее размышлениях о стабилизации ситуации и о мерах, принимаемых Николаем после восстания.

Земельный архив Тюрингии – Главный государственный архив Веймар, архив великогерцогского дома (Landesarchiv Thüringen – Hauptstaatsarchiv Weimar, Großherzogliches Hausarchiv. A XXV Korrespondenzen. R 170, Bl. 4r, 4v)

Первые известия о восстании Мария Павловна очень туманно упоминает в своем письме от 5 января 1826 года. Она получила тревожные новости через курьера из Лейпцига и Берлина, не зная, откуда они поступили – из Варшавы или напрямую из Петербурга281. 6 января пришла депеша от дрезденского посланника Ханыкова, посланная с целью проинформировать ее о хронике событий («la journée») 14 (26) декабря282.

На этом самом первом этапе в начале января переписка оказалась в некотором смысле обоюдно парализована тем, что мать Марии Павловны не могла заставить себя писать, а сама она «не могла держать перо от волнения»283. В то же время она с нетерпением ждала возможности увидеть почерк матери284. Безусловно, в первый момент получения информации такие реакции психологически объяснимы: в то время главной задачей было обрести уверенность и минимизировать ущерб. С точки зрения Марии Павловны, речь шла о жизненно важном анализе сложившейся ситуации: кто находился в безопасности? Кто нет? Кто, возможно, даже погиб?285 Из писем хорошо видно, каково это было в 1825–1826 годах, когда для доставки даже самых важных срочных сообщений с использованием тогдашних средств связи, то есть гонцов и конных курьеров, все еще требовалось несколько дней. На деле Мария Павловна после первой волны косвенных сообщений из Германии поначалу успокоилась, все еще полагая – и, в принципе, вполне обоснованно, если говорить непосредственно о событии восстания, – что масштаб случившегося имел ограниченный характер286. Но затем последовала вторая волна, первоначальные впечатления вернулись, когда 19 января к ней в Веймар с устным докладом прибыл генерал Стрекалов, посланный Николаем I прямо из Петербурга287. «Правда ли, что <…>»288 – эта уже упомянутая выше формула, опять появившаяся в ее письмах, после пережитого шока289 знаменует собой следующий этап первичного осмысления, заключавшийся в упорядочивании и проверке информации.