— Вполне могла быть и правда настоящей. Или оттиск сняли так, что на месте не отличишь. Бланк тоже мог выйти из канцелярии. Такие бумаги получают через человека с доступом к запасам либо крадут вместе с печатью.

— А подпись?

— Скопировать. Исходящий номер взять из книги, форму предписания переписать с настоящего документа. С приказом об Овсянникове мы только что увидели похожее.

Он вытащил из папки лист с несколькими строками и положил рядом с футляром.

— В телеграфной части о партии Савина тоже ничего не знают. Я велел поднять старые записи и проверить, кто в те дни получал проволоку, изоляторы, батареи и линейные приборы. Во Владивосток уйдет запрос с надежным человеком. Но уже ясно: через Лончаково прошли люди, которых туда никто не посылал.

— Но мы ведь в Козловскую сообщили.

— Потому никто и не встревожился. Получили сведения о законной с виду партии, увидели правильные бумаги и успокоились.

Дядя положил ладонь на крышку германского аппарата.

— Вот тебе и ложные ремонтники. И человек, называвший себя Савиным, шел вместе с ними.

Он помолчал, потом продолжил:

— Надо установить, где этот Савин еще появлялся, где получал подводы, ночевал и кто подтверждал его полномочия. И главное: где его группа сейчас.

Дядя закрыл папку.

— По Овсянникову нарочный уже ушел. Доставит подтверждение, что обвинение против Глеба Маркеловича ложное, и передаст указания. Заодно заберет копии журналов и бумаги по партии Савина.

Он посмотрел на меня.

— А вам с Семеном придется задержаться еще на день. Завтра к десяти утра будете в штабе. Похоже, для вашей группы намечается новое дело.

— С нами Моренченко.

— Моренченко найдем чем занять. В это его посвящать не стоит. Скажешь своим, что задерживаетесь из-за бумаг, которые нужно доставить в Козловскую. Это официальная причина. Остальное обсудим завтра.

Дядя поднял взгляд.

— И скажи, что вечером снова будешь со мной. По семейным делам. Все, ступай. Потом возвращайся, сегодня твоя помощь понадобится.

У коновязи я еще издали увидел Рыжего. Он стоял возле саней и проверял ремни. Моренченко возился у передней полозы и что-то обсуждал с пожилым казаком из местных.

— Саня, Семен! — позвал я.

Оба обернулись.

— Нам велено задержаться еще на день, — сказал я, подходя ближе. — Нужно дождаться бумаг, которые следует доставить в Козловскую.

— Каких бумаг? — спросил Моренченко.

— Связанных с обозом. Подробностей не знаю. Надо определиться с постоем. Я сейчас к дядьке по семейным делам, как освобожусь, вернусь.

— Ну раз велено, то останемся, — сказал Рыжий.

— Где разместимся?

— В казарме при штабе, — ответил Моренченко. — Я уже справлялся.

— Стало быть, сначала устроимся, потом разойдемся, — решил Семен. — А то к ночи выяснится, что мест нет и спать придется стоя.

Мы отвели лошадей, сдали сани под присмотр и перенесли вещи в казарму. Длинноствольное оружие до утра сдали по описи в оружейную. «Смит-Вессон» я оставил при себе: ложиться пока не собирался.

Нам отвели три места возле печи. Семен бросил на нары полушубок и занялся сбруей, которую принес просушить. Моренченко поставил дорожную суму у стены.

— А долго ты у дяди будешь?

— Не знаю. Может, до ночи.

Рыжий поднял на меня глаза и едва заметно качнул головой в сторону выхода.

— Да, Семен, проводи меня, — сказал я. — А то тут черт ногу сломит, пока нужную дверь найдешь.

Мы вышли во двор. Едва дверь закрылась, Рыжий повернулся ко мне.

— Андрей, у нас что, опять?..

— Завтра, — перебил я. — Да, будет дело. Сане об этом ни слова, его тоже найдут чем занять. Нам с тобой в десять утра в штаб, к Исмаилу. Все понятно?

— Так я примерно и думал. Только отчего вы в ночь вдвоем?

— Говорю же, по-семейному. Чаю попить, дядя кое-чего по женитьбе помочь обещал. Я ненадолго, часа через два буду, надеюсь.

Семен прищурился.

— Ну, будем считать, что поверил. Но ежели что, знаешь, где меня искать.

— Знаю. Бывай.

Он вернулся в казарму.

На улице уже темнело, когда я снова пришел к дяде. Телеграфного футляра на столе не было. Аркадий Игнатьевич стоял у окна в темной шинели и натягивал перчатки.

— Разместились?

— В казарме при штабе.

— Хорошо. Тогда пошли.

Он погасил лампу, запер комнату и вывел меня через задний коридор во двор. Мы прошли между сараями, пересекли две улицы и свернули в переулок, где снег лежал почти нетронутым. Дядя шел быстро, но несколько раз останавливался. Один раз мы вообще вернулись на полквартала назад.

— За нами кто-то идет? — спросил я.

— Пока нет. Но проверять надо всегда.

Через четверть часа он подвел меня к небольшому деревянному дому с закрытыми ставнями. На улицу выходили три окна и парадная дверь, однако дядя прошел вдоль забора и постучал в калитку: два раза быстро, один медленно.

Никто не ответил.

Он достал ключ, открыл калитку и повел меня через узкий двор к отдельному входу возле дровяного сарая.

За дверью оказались тесные сени и две комнаты. Обстановка небогатая, но все аккуратно: стол под скатертью, четыре стула, кровать, печь, небольшой шкаф. На подоконнике стояла керосиновая лампа, у стены умывальник с медным кувшином. Над ним висело зеркало в темной раме, показавшееся мне слишком дорогим для такого места.

— Кто здесь живет? — спросил я.

— Сегодня мы.

Дядя зажег лампу, задернул плотную занавеску и подошел к шкафу. На вешалках висели сюртуки, пальто, жилеты и несколько рубах. Внизу стояли сапоги разных размеров и две пары городских ботинок.

— Давай, Андрей, переодевайся.

Он выбрал темные брюки, серый жилет и белую рубаху с жестким воротником. Сюртук оказался немного тесен в плечах, но дядя оглядел меня и решил, что сойдет.

— Сапоги снимай, и вон эти надень.

Я натянул чистые сапоги из мягкой кожи. После моих ноги в них казались почти невесомыми. Дядя тем временем достал из нижнего ящика щетку, мыло, бритву и небольшие ножницы.

— Бороду отращивать еще не начал, это хорошо. Умойся и волосы пригладь.

Пока я приводил себя в порядок, он переоделся сам. Вместо привычной служебной одежды на нем появились коричневый сюртук, жилет с часовой цепочкой и темное пальто с меховым воротником. Очки в тонкой оправе и шляпа сделали его похожим на состоятельного купеческого поверенного. Исчезла даже военная выправка: плечи слегка опустились, взгляд стал скучающим.

— Как вы это делаете? — спросил я.

— Что именно?

— Только что были одним человеком, а теперь вылитый поверенный или стряпчий.

— Люди обычно видят то, что готовы увидеть.

Он положил передо мной меховую шапку. Я надел ее и посмотрел в зеркало.

Оттуда глядел молодой приказчик или канцелярский служащий. Белый воротник стеснял шею, жилет обтягивал грудь, а без чекменя и пояса я чувствовал себя чуть ли не раздетым.

— Не нравится? — спросил дядя.

— Будто чужое на себя нацепил.

— Так и есть. Привыкай. Сегодня ты Андрей Петрович Вершинин, младший приказчик торгового дома братьев Ельцовых. Я Игнатий Аркадьевич Белов, доверенный представитель того же дома.

Из письменного стола он достал купеческий паспорт, доверенность на гербовой бумаге и несколько визитных карточек. На одной было напечатано: «И. А. Белов. Представитель торгового дома братьев Ельцовых». Следом на стол легли счета на муку, свечи, выделанную кожу, скобяной товар и конскую сбрую.

— Мы приехали узнать, кто снабжает прииски и станичные обозы, — продолжил дядя. — Нас интересуют подряды на весну, перевозка муки, соли, свечей и железа. Я говорю, ты слушаешь, записываешь и иногда задаешь вопросы о цене.

— А если спросят, где торговый дом?

— В Благовещенске. Контора на Большой улице, основной склад у пристани. Управляющий Федор Павлович Ельцов, его брат Николай занимается закупками. Все это и правда существует. Только нас они никуда не посылали.