Ночью волки снова дали о себе знать.

Вой разнесся над протокой. Ему ответили со стороны дороги, затем дальше по склону. Собаки Антипа зарычали под навесом, лошади забеспокоились.

Моренченко прислушался.

— После такой встречи на рожон они, может, и не полезут. Только совсем стая не ушла. Еще поглядит за нами.

Караул несли по очереди. На моей смене до поры было тихо. Мороз крепчал, снег поскрипывал под сапогами. Я стоял у угла поста, прикрывая берданку полой от снега.

На дальнем склоне мелькнула тень. Потом еще две.

Волки сидели среди деревьев, слишком далеко для выстрела, и смотрели на пост. Серые силуэты почти сливались со снегом, временами поблескивали глаза.

Они не приближались.

Через час меня сменил Рыжий. Я забрался на нары и провалился в сон.

На рассвете снова осмотрели лошадь. Рана выглядела чистой. Оставалось надеяться, что не загноится. Антип дал нам еще корпии и старый ремень про запас.

— Заезжайте, коли путь рядом пройдет, — сказал он на прощание. — Вам я завсегда рад.

— Благодарствуем за кров и хлеб, Антип Семенович.

— С Богом, братцы!

Тронулись, как только рассвело. Ночной мороз укрепил дорогу, розвальни пошли легче, а волчьи туши окончательно окоченели.

В Лончаково въехали без новых приключений. Лошадей сразу отвели к конюшне, волчьи туши оставили на морозе. После этого мы втроем отправились в станичное правление.

Докладывал Моренченко, как старший в дороге.

Овсянников стоял над картой и задавал вопросы один за другим:

— Где именно встретили стаю?

— Вот здесь, — показал Моренченко. — Перед узким распадком, на дороге к посту Антипа Семеновича.

— Сколько было зверей?

— Не меньше дюжины, может, больше. В темноте точно не сосчитать.

— Убили сколько?

— Пять.

— Следов ближе к станице не видели?

— На обратном пути нет.

— Сани?

— Полоз цел, крепление подтянули. Постромку заменили.

— А лошадки как?

— Рана рваная у одной, но на ногу наступает. Конюх уже смотрит.

Глеб Маркелович сделал несколько отметок.

— Скорее всего, стая спустилась из северных распадков. Ранние морозы, дичь отошла, вот волки и начали пробовать лошадей на дороге. Значит так, записывай, Парамон.

Писарь обмакнул перо.

— Предупредить дальние заимки, лесные посты и охотников. Женщин и подростков в тайгу по одному не выпускать. Зимним разъездам проверять волчьи следы возле дорог. На опасных участках поставить у дороги предупреждающие вешки. Если нападение повторится, соберем облаву.

Он повернулся к Моренченко:

— Туши уже решили куда девать?

— Хотели отвезти Алексею Ли. Китайцы шкуры снимут и обработают.

— Добре.

За оврагом, ближе к Кубанской улице, стояли фанзы семи китайских семей, принявших русское подданство. Из наружных труб тянулся дым. Сперва он проходил по каналам под широкими глинобитными лежанками, прогревал их и только потом уходил наружу. В такую зиму теплые лежанки были спасением. Во дворе несколько мужчин чинили ограду.

При виде пяти окоченевших волчьих туш вся работа остановилась.

Лешка Ли подошел, присел возле вожака и раздвинул шерсть на загривке.

— Хороший мех. Зимний, густой, шкура хороший будет.

— Снять сможешь? — спросил я.

— Снять. Мездру вычистить, солью пройти и сушить. Полная выделка уже потом. Быстро нельзя, шкура испортится.

— Так и договоримся. Все пять шкур вернешь нам после выделки.

Ли кивнул:

— Шкуры тебе верну. Чистые, мягкие будут, только не быстро. Мясо, кость, жир я заберу. За работу платить не надо.

— Годится.

Ли позвал еще троих. Они принесли ножи, деревянные скребки и широкие лотки. Туши у огня греть не стали, а занесли в прохладный сарай, чтобы отходили понемногу.

— Желчь тоже забрать? — спросил Ли.

— Забирай.

Китаец заулыбался:

— Чудо не обещаю. Старики используют, как деды учили. Жир тоже нужен, кость, сухожилия. Мясо собакам сварим.

Один из стариков вынес маленький глиняный горшочек и протянул мне.

— А это что?

— Мазь, — пояснил Ли. — Жир животный, камфора и трава. Спина мерзнуть, растирать. Нога болеть, растирать. Много не надо, кожу жечь будет.

Я передал горшочек Семену. Ему сейчас нужней.

От поселения я пошел к куреню бабы Серафимы. Саша наверняка уже знала, что мы вернулись. Хотелось повидать ее и успокоить, заодно показать разодранный волком полушубок, глядишь и починит.

Когда я постучал в калитку, уже стемнело. Вскоре засов отодвинулся.

— Доброго вечера, бабушка Серафима.

— И тебе доброго, Андрюша. Наконец-то объявился, — сказала она, пропуская меня во двор. — Сашенька со вчерашнего вечера места себе не находит, все на дорогу поглядывает.

В горнице за большим столом сидели Саша и Нюрка, склонившись над темно-зеленым сукном.

— Здорово вечеряли, девицы-красавицы, — поздоровался я.

— Слава Богу, Андрей, скажешь тоже! — отозвалась Нюрка.

Саша поднялась мне навстречу и почти сразу перевела взгляд на разодранную полу полушубка.

— Слава Богу, вернулся. Мы уж думали, опять что стряслось. Где вас столько носило?

— Волки на дороге задержали. Потом пришлось ночевать на посту у Антипа Семеновича. Сам я цел, не тревожься.

— Цел он… — Саша подошла ближе и осторожно развела края прорехи. — Сымай полушубок, герой, пока дальше не расползлось.

Я разделся в сенях и вернулся в горницу. Саша разложила полушубок под лампой, осмотрела следы клыков и достала из корзины кусок ровдуги.

— Просто стянуть не выйдет. Изнутри поставлю кожаную накладку и двойным швом пройду. Следы зубов останутся, зато дальше не поползет.

— Даже лучше. Будет что детям рассказать.

— Вы сперва этих детей заведите, а то у вас то волки, то еще не пойми кто, — усмехнулась Нюрка.

Я махнул рукой и кивнул на разложенные по столу сукно и желтую материю для лампасов.

— Чей заказ?

— Макара Остапенко. Новый чекмень и шаровары заказал через Нюру.

Анна Григорьевна, сидевшая напротив, прищурилась над иглой.

— Вы долго еще ворковать станете? Я из-за вас третий раз ниткой мимо ушка тычу.

Саша рассмеялась и снова склонилась над полушубком.

Дождавшись, пока Саша залатает полушубок, я попрощался и отправился домой.

На следующий день Овсянников собрал в правлении десятников, урядников, проводников и тех, кого назначали в зимние разъезды. На столе лежала карта Уссури, сухопутного тракта и телеграфной линии.

Порядок уже знали: безопасный путь по реке отмечать вешками, после метелей проверять заново, опасные места у ключей, полыней и быстрого течения обозначать отдельно. Сухопутный тракт оставался запасной дорогой, а вместе с ним приходилось следить и за телеграфной линией.

Первый разъезд отправили сразу после собрания. Старшим назначили Дениса Павловича Албазова. Вместе с ним шли я, Макар Завьялов, Петр Минюхин и Илюха Бортеньев.

Перед выходом проверили зимние подковы и винтовые шипы, подпруги, сбрую и запасные ремни. На лошадей навьючили пешни, багры, мотки веревки и длинные шесты.

— Пароль и отзыв не забыли? — спросил Албазов.

— «Зима».

— «Мороз», — ответили мы по очереди.

— Добре. Выдвигаемся.

На лед вышли с промежутками, не толпясь и не идя след в след. Макар шел первым с пешней, мы вели коней за собой. Морозец был что надо, под сапогами поскрипывал снег.

Возле тонкой темной линии Завьялов остановился.

— Старая трещина. Края обмерзли, снегом забило. Свежая будет светлее, с острым краем, иногда и вода проступает.

Чуть дальше лед заметно потемнел. Макар ударил пешней, потом указал на русло.

— Тут течение быстрее. Один цвет ничего не решает, но там, где ключи и течение сильное темный лед проверять надо внимательнее.

Попутно Макар заставлял нас смотреть не только под ноги. Следы, уже прихваченные поземкой, были старые: у свежих края оставались острыми, старые осыпались и затягивались мелким снегом. Направление ветра читали по насту и длинным снежным хвостам за кочками.