Я спустился по мраморной лестнице и огляделся. Трехэтажный особняк, изъятый у офтальмолога Зюлковской, находился на углу улиц 17-го Сентября и Дзержинского.

Внизу меня ждал черный «Паккард», который достался от командующего польским военным округом. Я невольно представил сумму в зеленых, которую пришлось бы отдать за этот раритет и едва не подавился жабой.

Следом за мной вышел капитан госбезопасности Соломон Маркович Левин, который был с пару недель назад переведен начальником следственной части УНКВД по Брестской области из УНКВД Куйбышевской области с должности начальника отдела. — Доброе утро, Алексей Андреевич! Чуть не опоздал. Я уже думал, что мне придется своим ходом до управления добираться.

Я хоть и не был антисемитом, однако евреев недолюбливал. Потому едва сдержал выражение брезгливости на лице — Доброе утро, Соломон Маркович!

Я помнил, что на период становления личности чекистов-евреев пришлись Первая мировая война, две революции 1917 года и гражданская война, которые разбудили и юридически оформили колоссальный всплеск насилия. Это волна насилия захватила и евреев. Они, пройдя школу партизанских отрядов и боевых частей РККА, ревкомов и укомов, службы в частях особого назначения, ревтрибуналах и чекистских органах прошли и через все ужасы гражданской войны: жестокость, насилие, разрушение старых устоев жизни. В ходе этих событий они приучились не стесняться в выборе средств для борьбы с классовыми врагами. «Враги революции и трудового народа» были для них вне закона. Недаром Михаил Иванович Калинин отметил одну особенность большевистского госаппарата (в том числе и карательных органов): «Война и гражданская борьба создали огромный кадр людей, у которых единственным законом является целесообразность распоряжения властью. Управлять для них — значит распоряжаться вполне самостоятельно, не подчиняясь регламентирующим статьям закона». Больше всего евреев пришло в госбезопасность из Красной Армии, где некоторые из них начинали свою карьеру секретными сотрудниками.

Быстро добравшись до здания управления, мы оба поспешили на планерку, проходившую в моем кабинете.

Выслушав отчеты и планы работы от начальников отделов, я решил ознакомиться с делами, которые были в работе — Соломон Маркович, я хочу ознакомиться с следственными делами, которые ведут ваши подчиненные. Пойдемте в следственную часть.

Почти два часа ушло на беглое изучение дел, большинство которых были заведены как по шаблону — чаще всего анонимный донос, арест и выбивание признаний. Улик не было вовсе. Не считать же уликами опросы соседей и сослуживцев, которые под давлением несли всякую чушь, не желая самим попасть под карающий меч НКВД. Похоже, что в органы НКВД шел особый отбор. Более гуманных отсеивали, самых жестоких и невежественных — оставляли. С сентября 1939 года «работы» у органов НКВД Беларуси резко прибавилось. Потянулись на Восток эшелоны с депортированными жителями Западных областей республики.

Я закрыл последнее дело и задумчиво уткнулся взглядом в переносицу Левина. Тот занервничал и попытался выяснить причину моего недовольства — Что не так-то, Алесей Андреевич?

Я опять открыл папку и возмущенно покачал головой — Обвинение строится на словах этого крестьянина, который встретил появление Красной Армии после того, как Западная Белоруссия отошла Советскому Союзу: «Вся деревня высыпала на улицы двадцатого сентября тридцать девятого года с хлебом-солью. Солдаты в грязных обмотках — небритые, голодные — забегали в хаты, просили кусочек хлеба и сала, говорили: "В наших колхозах голодают, а вы вон как богато живете!». Кто у вас попал в список, подлежащих аресту? Все, кто мог хоть как-то мыслить самостоятельно или просто выделялся. Сотрудники полиции, лесники, госслужащие, владельцы усадеб, магазинов, мастерских, учителя, священники, адвокаты. Интеллигенция стала самым опасным классом? Наверное потому, что они умеют говорить и имеют авторитет. А это по мнению ваших сотрудников недопустимо. Вы подвергли аресту просто активных людей, членов любых организаций, даже спортивных! Формулировки — шаблонные: «социально опасный элемент», «польский шпион». Доказательства вашим следователям не требовались. Достаточно было анонимного доноса.

Я поднялся и вышел из-за стола, на котором стопками лежали дела подследственных — Пошли навестим подследственных, хочу переговорить с каждым из них. И вот этих своих следователей захвати с собой.

— Только трое на рабочем месте, еще один находится в отпуске. Я его за отличную работу наградил семейной путевкой в санаторий Крыма.

Через три часа Левин вернулся в свой кабинет и, подумав, попросил телефонистку соединить с заместителем наркома — Доброго дня, Сергей Григорьевич! Начальник следственной части Брестского областного управления Левин.

— Что у тебя, капитан? Почему ты решил поговорить со мной через голову своего непосредственного начальника, Сергеева? Совсем вы там похоже распоясались.

— Товарищ майор госбезопасности, сегодня товарищ Сергеев потребовал все следственные дела и после ознакомления мы и еще трое следователей отправились в камеры к этим подследственным.

— Пока не вижу причин волноваться.

— Товарищ Сергеев лично опросил каждого заключенного и обвинил моих следователей в фальсификации дел с применением физического воздействия. Когда мои сотрудники стали отрицать, товарищ Сергеев избил их и заставил оговорить себя. Все трое следователя признали себя врагами советской власти и оговорили меня и еще несколько наших сотрудников, обвинив нас в пособничестве польской разведки.

— Интересно! Врач сможет отразить на бумаге побои ваших сотрудников?

— Нет, товарищ Сергеев в отличии от моих костоломов по их лицам не бил. Он обмотал кулак полотенцем и бил только по печени, селезенке и почкам, солнечному сплетению. Синяков на телах сотрудников не осталось. Очень профессионально он их отделал. Где только такому научился.

— Где рапорта ваших сотрудников о избиении начальника управления?

Левин замешкался и ответил — Дело в том, что все трое собственноручно написали признания в шпионстве и предательстве. Эти бумаги у начальника в сейфе.

— Я так понимаю, твои следаки выбивали из подследственных признания вместо полноценного расследования? Чего молчишь, Левин?

— Вы правы, товарищ заместитель наркома.

— Тогда какого хера ты меня беспокоишь? Молись, Левин, чтобы твой Сергеев не обвинил вас четверых в рукоприкладстве. Ты же в курсе, что бывший нарком республики Берман пострадал в том числе за свои липовые дела? Помимо обвинений в «шпионаже в пользу Германии, Италии и Китая», ему были предъявлены и другие обвинения — в производстве необоснованных массовых арестов, санкционировании пыток и превышении власти. Если будешь идти тем же путем, то и тебя тоже поставят к стенке. Все, Левин, больше не отнимай мое время по пустякам.

Положив трубку, Левин достал платок и вытер испарину на лбу. Затем выпил воды из графина и направился к Сергееву решать вопрос со своими сотрудниками.

— Разрешите, товарищ капитан госбезопасности?

— Заходи, Соломон Маркович. С чем пришел?

— Прояснить ситуацию. Что вы собираетесь делать с признаниями моих сотрудников?

Я внимательно посмотрел в глаза Левину и тот отвел взгляд в сторону — Ты поясни, эти козлы вообще не умеют работать? Кроме как выбивать признания? Их что, не учили как вести следствие? А если завтра на них придут анонимки, или на тебя? Мне приказать вас бить пока вы не признаетесь? Пока их признания полежат у меня. Даю тебе, Левин, сроку месяц. Если твои сотрудники не научатся выявлять настоящих врагов народа, безоговорочно веря анонимкам, то я буду решать кадровый вопрос кардинально. Вот этих Петрова и Коваля, бывших сотрудников польской криминальной полиции, немедленно освободить и ко мне. Возможно они станут твоими подчиненными, Левин и будут учить твоих дармоедов правильно вести следствие. И если хоть одна сука пожалуется на меня за трудоустройство этих бывших, то я признания отдам наверх. Да и тебя прицепом с ними пущу. Так что в твоих интересах лично проследить, чтобы в Минске не пеняли мне новыми сотрудниками. Ты все понял, Левин? Да, когда вернется твой отпускник, проведи и с ним беседу. Свободен.