– Помнишь, ты сказал, что она врет, когда мы пришли к ней осмотреть дом? – напомнил Трокич.

– Помню. Просто мне так показалась. Она неожиданно отвела взгляд. И тон изменился… Скорее всего, она видела Фредерика у речки в тот день, – предположил Джаспер. – Эх, знать бы заранее…

Далеко впереди поднималась к небу тонкая извивающаяся струйка дыма. Где-то пожар. То есть не где-то, а в той стороне, куда они ехали.

– Что-то горит. Ч-черт! Плохо дело. Поднажми, шеф.

– Звони дежурному, пусть вызовет пожарных.

Трокич ехал с такой скоростью, с какой позволяло состояние дорожного полотна, но все равно чувствовал, как колеса скользят на заиндевевшей и присыпанной талым снежком дороге. Он затормозил у живой изгороди, огибающей участок, и вдруг краем глаза заметил чью-то тень. По саду кто-то шел. Повинуясь наитию, он захватил папку с рисунками. Похоже, наступило начало конца истории, которая грозила еще кое-кого унести с собой в небытие.

Подросток видел, как на улице затормозил бело-голубой автомобиль и, проскользив еще полметра по льду, остановился перед подъездом к дому кофейного цвета. При виде двух полицейских, выскочивших из машины по ту сторону заснеженной изгороди, сердце у него екнуло и превратилось в ледышку. Впервые он почувствовал, как холоден лежащий вокруг снег, и понял, что полиция наконец выяснила, как все произошло на самом деле. Он бросил взгляд на ставшую хорошо заметной крышку люка подвала, где сидела длинноволосая женщина. Она перестала кричать своим высоким визгливым голосом, и последние две минуты вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь мерным урчанием огня, который неумолимо вгрызался в старое дерево.

Подростка обуревал гнев. У него и в мыслях не было убивать Лукаса. Но этот сопляк приклеился к нему как банный лист. Вечно совал нос куда не просят. В первый раз Лукас застукал его в момент поджога мопеда, и понадобилось сделать ему предупреждение. Он и сам был не рад, что пришлось укокошить бестолковое ушастое существо, с которым Лукас возился на продленке, – но приставала не понял его. Снова прицепился и незаметно прокрался в этот безлюдный дом, который Фредерик подыскал для своих целей. Первый его дом. Он так о нем мечтал! И этот сопляк застал его врасплох в момент наивысшего кайфа, в тот самый миг, когда в подвале занялся огонь. Когда засверкали языки пламени и наконец-то наступил мир. Когда всё стихло – в том числе крики, казалось, навечно поселившиеся у него в ушах.

И в приступе бессильной злобы, в то мгновение, когда мир внутри него стал яростно белым, а крики голосов вновь зазвучали у него в мозгу, он с ожесточением толкнул непрошеного гостя. До этого путь назад был еще открыт, как и возможность закончить игру. Но мальчишка не удержался на ногах. И если бы он хотя бы не упал прямо в костер. Но когда Лукас завопил от боли и стал тянуть к Фредерику обожженные руки, тот впервые в жизни запаниковал. Лукас выскочил из подвала, и стало ясно, что все кончено. И тогда голоса в голове Фредерика все решили. Пацана надо было остановить.

Увидев его, полицейские застыли на месте, и время остановилось, а он лихорадочно соображал, что они сейчас станут делать. Стрелять? Фредерик почувствовал, как внутри него рождается слабый издевательский смешок. Да конечно же, нет! Не будут они стрелять в подростка. В ребенка. Может, не дергаться и, если спросят, что он тут делает, сказать, что просто шел мимо. Что у них на него есть?

В это мгновение он обратил внимание на папку в руке одного из полицейских. Она показалась ему знакомой. Школьная сумка! Неужели они нашли ее? Тут он заметил на папке маленькую этикетку с брендом книжного магазина, и до него дошел весь ужас происходящего. Черноволосый полицейский в черной кожаной куртке, которого он несколько раз видел в Скеллегордене, держал в руке его собственность. Его рисунки. В мгновение ока он понял, что вся его и без того несчастливая жизнь пошла прахом, что все его опоры стремительно рушатся вот в этот самый миг. А за руинами маячит выжженная за годы бессилия и беспомощности пустыня его мира, где царит жуткая, невыносимая, болезнетворная пустота. А еще голоса. Злобные голоса, звучавшие все эти годы насилия и унижений, отдавались теперь эхом у него в голове. Голоса, оживавшие, когда его запирали в чулане.

Готовый вырваться наружу крик застрял в горле, Фредерик вцепился в пластиковую ручку канистры, стоявшей на земле у его левой ноги. Там оставалось литра четыре бензина, который он воровал из баков запаркованных на неохраняемых стоянках автомобилей и потом переливал в канистру позади пристроенного к дому сарайчика. В тот момент, когда полицейские бросились бежать, он рванул к выходу из сада в сторону поля и речки.

– Открывай подвал! – прорычал черноволосый полицейский, обращаясь к своему напарнику.

– Стоять! Полиция! – крикнул он через мгновение в спину убегавшему подростку.

Фредерику послышался крик Лукаса, туго сдавленный леской. Ему вспомнились вытаращенные глаза мальчишки, размахивающего руками в поисках точки опоры.

Фредерик остановился. Канистра мешала ему, он не мог набрать нужную скорость, и тут до него дошло, зачем он забрал ее с собой. Он задумчиво посмотрел на бежавшего к нему полицейского. Тот на секунду замедлил бег, словно пытаясь предугадать действия подростка, и вскинул руку:

– Стоять!

Фредерик улыбнулся, укрепившись в своем решении, откинул крышку с горловины канистры, поднял канистру и перевернул ее у себя над головой. Когда холодная вонючая жидкость полилась на волосы, лицо и куртку, он испытал полнейший шок. Однако воспринял это как должное, как нечто само собой разумеющееся в данной ситуации, как необходимое условие личного решения. Сквозь влажную пелену он увидел побелевшее лицо полицейского, который что-то кричал ему. Руки сами собой нащупали в кармане зажигалку, и в последний душный миг перед тем, как он зажег ее и мир вокруг исчез, к нему вернулось ощущение всемогущества: правды им никогда не узнать.

За больничными окнами шумел очистившийся от грязи и скверны мир. Погода в это время года совершенно непредсказуема, и никто не мог предположить, что двухдневный дождь напрочь смоет огромные замызганные сугробы и заставит городские ливневки работать на полную мощь, чтобы справиться с настоящим потопом. На ближней к двери койке Сисель Симонсен смущенно улыбалась вошедшему. Трокич придвинул стоявший у стены стул к постели.

– Ну как тебе здесь, хорошо?

– Да, все в порядке. Правда вот только дамские журналы приходится читать. Надеялась, разрешат над дипломом поработать, но они об этом и слышать не захотели.

Соседняя койка сейчас пустовала, но край одеяла был чуть откинут.

– Я в посторонней помощи не нуждаюсь, – Сисель кивнула в ее сторону, – а вот моя подружка по палате наглоталась на работе какого-то ядовитого газа и спалила бронхи. Так она все равно курить выходит, представляешь? Ей врачи какой-то пластырь рекомендовали, но ей сигареты подавай, хотя курить ей, по идее, ужасно больно.

– Как жаль, что мы этот подвал не нашли, когда в первый раз у тебя были, – вздохнул Трокич. – Всего этого можно было бы избежать.

– Не бери в голову… Врачи говорят, меня завтра выпишут. Но, думаю, диплом буду дописывать у себя дома, ну его к черту, этот Морслет. А что с Фредериком Риисе?

– Его перевели в ожоговый центр, состояние стабильное. Он выжил, а если ему еще немного повезет, последствия его поступка на внешности почти не скажутся.

– Я в газетах читала, что ты его в речку бросил.

– Да, но сначала куртку свою на него накинул, чтобы пламя сбить. А холодная вода ожоги смягчила, вот он и отделался довольно легко.

– И что с ним будет?

– Если исходить из возраста, органы соцзащиты и опеки им займутся. Они и решат, как с ним поступить. Думаю, предпишут психиатрическое лечение, ну и какие-то другие меры воспитательного плана предпримут. И конечно, из дома его заберут.