– Но в таких делах существенную роль играет факт жестокого обращения с ребенком на протяжении какого-то времени. А в нашем случае никаких прямых доказательств нет, только косвенные. И кроме того, есть предположение, что в деле замешан пироман, ну или там поджигатель.

– Такие деятели тоже на несколько категорий подразделяются. Расскажи-ка поподробнее. Если это действительно пироман, то поищите в пожарной охране. Поразительно, но многие пироманы в пожарной охране подвизаются как добровольные помощники.

Лиза повторила все, что Трокич рассказал ей о пожарах в Морслете, и только потом спросила:

– Думаешь, это пироман действовал?

– Трудно сказать. Но настоящих пироманов, то есть с диагнозом, почти не встретишь, их единицы. Куда больше таких, у которых сдвиг по фазе или с умственным развитием не все в порядке и которые страдают психозами или в силу психологических расстройств ведут асоциальный образ жизни. И часто все это на фоне злоупотребления алкоголем.

– И все же, как ты полагаешь, Аннелис, какому типу соответствует наш случай, если вспомнить всю историю?

– Если возгорания связаны с убийством, то, думаю, это не пироман орудовал. Больше похоже на какого-нибудь асоциала. Возможно, алкоголик. Возможно, озлобленный. Не исключено, что это акт возмездия. В отличие от пироманов, которых пламя просто возбуждает.

Лизе вспомнился отец Лукаса. Может, он чем-то ожесточен? Судя по его поведению, он испытывал какое-то внутреннее напряжение, словно что-то подавлял в себе. Может, Лукас слишком обременял семью своим существованием? Может, они убили его в припадке слепой ярости, а потом попытались замаскировать все следы, выбросив тело в речку?

– Но если преступление совершил незнакомый Лукасу человек, то почему он выбрал именно этого мальчика? – вслух подумала Лиза. – И ведь нет никаких признаков преступления на сексуальной поч…

Она осеклась, внезапно поняв, что видела те напольные часы раньше. Или, по крайней мере, точно такие же.

Восемь лет назад Лиза ездила на семинар в Лондоне, Джеймс тоже там был. Им показали презентацию об истории детской порнографии, и на одной из фотографий фигурировали эти часы, из-за чего ведущие и предположили, что фотография была сделана в Дании[18].

У Лизы вдруг перехватило дыхание, когда она вспомнила, что было на выцветшем снимке. Как и тогда, дурнота подступила к горлу, ее едва не стошнило. На фотографии была запечатлена обнаженная девочка лет восьми-девяти. Руки ее были привязаны к подлокотникам кресла, а маленькая попка нависала над краем сидения. Между раздвинутыми ножками сидела на корточках черноволосая женщина. Снимок был сделан под таким углом, что никаких сомнений в том, чем занималась женщина, не оставалось. Во влагалище девочки была вставлена темно-коричневая склянка, схожая по форме с датской пивной бутылкой[19], и женщина двумя пальцами раздвигала половые губы ребенка. Девочка смотрела прямо перед собой мертвым взглядом. Творящийся ужас казался еще более пронзительным из-за многочисленных синяков на теле девочки, и эта картина очень долго не отпускала Лизу. Еще более угнетал тот факт, что фотографию привели в качестве иллюстрации к делу, которое так никогда и не было раскрыто. Похожие снимки с той же девочкой циркулировали среди британских педофилов, но никто не мог определить, где производились съемки.

– Прошу прощения, мне нужно срочно позвонить.

Чувствуя на себе взгляды коллег, Лиза вышла на промокшую от дождя улицу и отыскала в мобильнике номер бывшего шефа. Нажала кнопку вызова и заткнула одно ухо пальцем, чтобы не слышать шума ночной амстердамской жизни.

Инспектор Янник Лорентцен ответил уже после второго звонка, и Лиза торопливо объяснила суть дела. Он сразу понял, о чем речь. Да, их память во многом более эффективна, чем базы данных, в которые они закладывали все эти снимки. Они помнили детали. Обстоятельства. Гардины. Шляпку на детской головке, материал одежды, окрестный пейзаж, технику фотографа. И Янник прекрасно помнил эти часы.

– Ты сможешь найти это фото?

– Попробую. По-моему, я знаю, где искать копию.

– Если найдешь, сразу перешли мне, ладно? Я буду дома завтра к вечеру и сразу все посмотрю.

– Конечно. Правда, боюсь, ты опять в стену упрешься. Снимок очень старый. Смотри не разочаруйся!

– Нет, я уверена, что в этих часах разгадка.

– Хорошо. Если найду, завтра все получишь. Не хочешь в Копенгаген вернуться? Мне тут одна пташка напела, что твой дружок здесь обретается.

– Не хочу.

– Жаль-жаль. Ты ведь одна из лучших. Но если вдруг передумаешь, место для тебя всегда найдется. Мы ведь не только педофилами занимаемся. У нас большие проблемы с фишингом[20]. А уровень шифровальщиков растет и растет.

– Благодарю за предложение, но пока что я в Орхусе останусь.

– Ну, как хочешь. Привет Эйерсуну.

Лиза нажала кнопку отбоя и глубоко вздохнула.

Сисель натянула клетчатый красный шарф на нос, чтобы не мерзло лицо. Она вышла из дома в начале первого, но низкая луна светила так ярко, что было почти совсем светло. На востоке рубином мерцал Марс. Ночной мороз сковал снег прочной ледяной коркой, которая захрустела, стоило Сисель только ступить на тропинку. За вечер она выпила три бокала вина, но на морозе хмель тут же выветрился. Разнообразия ради она прошла несколько улочек по направлению к центру Морслета, повернула назад возле церкви и уже коротким путем отправилась домой.

Запах дыма она уловила издалека. Словно незваный гость, ворвался он в ясный чистый воздух. Она сразу прибавила шагу, а вскоре перешла на бег. Добежав до дома Анни Вольтерc, запыхавшаяся Сисель сразу увидела, что горит сарайчик в саду. В красном доме светились окна. Может, Анни сама обнаружила неладное и сейчас звонит в пожарную охрану? Сисель помчалась к дому по узкой и плохо расчищенной садовой дорожке, пытаясь оценить степень опасности. Может ли огонь перекинуться на дом? Ветра почти не было, но шальные искры разлетались далеко во все стороны. В отблесках пламени и ровном свете луны на стены ложились бледные тени.

Анни сидела возле изогнутого сливового дерева метрах в десяти от горящего сарая. Сисель показалось, будто Анни просто присела отдохнуть при свете луны. Или наоборот, сдалась, поняла, что ей не спастись. У Сисель подкосились ноги, леденящий страх охватил все ее существо. Она бросилась к соседке. О господи! Платье в цветочек задралось до самых бедер… Нет, не задралось, просто подол сгорел. На изуродованном лице из-за отсутствия уничтоженного огнем века обнажился глаз. Из обожженного участка сочилась жидкость. Огонь спалил и тонкие бело-голубые волосы, лишь слева на затылке топорщились их жалкие остатки.

Откуда-то совсем издалека Сисель услышала собственный жалобный голос, похожий на визг истязаемого животного. С колотящимся сердцем она сунула руку в карман, достала мобильник и быстро набрала сто двенадцать. Каким-то пронзительным чужим голосом в двух словах сообщила о происшествии. Потом, тыча в телефон дрожащими пальцами, отыскала еще один номер.

– Трокич слушает, – сонно пробормотал заместитель комиссара криминальной полиции. Наверное, уснул, а она его разбудила.

Вдруг Сисель почувствовала, что кто-то схватил ее за ногу. Анни! Обожженные губы пытались что-то произнести.

– О боже! Помогите! – хрупким голосом крикнула Сисель.

– Что случилось? – вскричал Трокич, окончательно проснувшись.

– Я в саду у соседки. Здесь беда. Пожилая женщина.

– Что с ней? – В его голосе прорезались властные нотки. – Ты вызвала скорую?

– Да, они уже едут. У нее жуткие ожоги.

– Какие ожоги? Откуда?

– Сарай. Боже, он все еще горит. Вонь жуткая. Она же умрет тут, на морозе, – сбивчиво проговорила Сисель.