— Электрики собрали еще несколько цепей для фугасов. А Корбут лазил по всем мастерским на станции, искал подходящие материалы для создания новой установки, — ответил Гаврилюк. — Говорит, за пару дней можно собрать. Только не с желобами, а с нормальными направляющими, под штатные штифты на ракетах.

Я кивнул. Этого пока хватало. Корбут знает, что делать с железом.

Но был и более важный вопрос: фугасы. Сегодня они хорошо показали свою мощь. Но это было одноразовое оружие.

Я посмотрел на Гаврилюка, затем на Климчука.

— Ребята, надо обязательно восстановить минные заграждения, — произнёс я. — Причём не только на западе и северо–западе, но и со стороны Клёнников. Кроме вас это сделать некому. Хорошо, что электрики сделали несколько новых цепей — вам осталось самое простое: закопать снаряды! — я усмехнулся, показывая, что последние слова — шутка — установить фугасы в нужном месте было как бы не самым сложным из всех действий.

Гаврилюк нахмурился.

— Если нам дадут еще десяток людей, то на рассвете мы успеем установить парочку заграждений, — рассудил он. — Ночью смысла нет возиться — и работать будет сложнее, и замаскировать нормально не сможем. Да и машины у нас больше нет.

— Идите к Смирнову! Скажите, что я послал, — велел я. — Пусть даст сразу три грузовика и два десятка добровольцев. Разбейтесь на группы. Минируйте все направления одновременно. Иначе до утра не успеете.

Гаврилюк подозрительно посмотрел на меня.

— Володя, ты только сам на это дело не кидайся! — попросил он. — Ты там реально только мешать будешь.

— Никуда я не пойду. Действительно еле хожу, — признал я. — Надо отлежаться.

Гаврилюк тихо рассмеялся.

— Разумное решение, Володь, — одобрил он. — Ты нам здоровый нужен — так что — лечись!

— Но как закончите — приезжайте и заберите меня. Не хочу тут весь день, как на иголках сидеть, — сказал я. — Если ставить фугасы я не могу, то уж посмотреть, как они срабатывают — вполне.

— Ладно, завтра разберемся, — усмехнулся Гаврилюк. — Всё, мы поехали.

Климчук поднял свёрток с формой и протянул мне.

Они сели на мотоцикл, завели двигатель, и выехали за ворота. Звук ещё некоторое время гулял между домами, постепенно становясь слабее и, наконец, растворился.

Я прижал к себе сверток и побрел в палату. После разговора тяжесть в голове снова усилилась, ноги казались ватными, хотя равновесие пока сохранялось. Пришлось признать, что Елизавета Игоревна была права: нормально передвигаться я не мог.

Зимин встретил меня вопросительным взглядом.

— Где пропадал? — поинтересовался он. — Я уже решил, что врачиха зря тебе свободу дала.

— Во дворе свежим воздухом дышал, — ответил я. — Гаврилюк с Климчуком приезжали.

Зимин сразу приподнялся.

— Что сказали? — спросил он.

— Что на всех позициях наши отбились, нанеся врагу большие потери.

— А это что? — Зимин кивнул на сверток.

— Смирнов распорядился выдать нам форму из гарнизонных запасов, — объяснил я, вручая сержанту комплект обмундирования. — Это тебе.

Зимин провёл ладонью по чистой ткани.

— Вот это подарок, — удовлетворённо произнёс он. — А то на моей дырок больше, чем целых кусков.

— Мне тоже надо переодеться, — согласился я. — Да и помыться не мешает. Зима, тут есть душ?

— Есть, — ответил сержант. — На этом же этаже. Из палаты — налево и до конца коридора. Только горячей воды там нет. И будь осторожнее — пол скользкий, не навернись.

Душевая оказалась довольно большой — с раздевалкой и собственно душевой, аж на двадцать рожков — не с вытяжными шлангами, к которым я привык, а с вмурованными в стену трубами. На полу кафельная плитка, действительно довольно скользкая. Возле перегородки, на старой облезшей от сырости тумбочке — пустая консервная банка, а в ней несколько крохотных обмылков. Судя по запаху — мыло «Земляничное».

Я не спеша разделся. На старой гимнастёрке действительно живого места почти не осталось. Пыль, пот, следы копоти, небольшие порезы, пятна крови. На штанах обнаружились дыры, прожженные электролитом. На руках, шее и груди засохла грязь, кое–где виднелись неглубокие царапины. Рана на предплечье, к счастью, не воспалилась.

Я открыл воду и сразу отшатнулся — она была ледяной. Примерно как в том лесном ручье, где я мылся последний раз.

Первые капли, попавшие на плечи, заставили мышцы мгновенно напрячься. Я постоял несколько секунд, привыкая, затем сунул под струю руки, лицо и наконец шагнул целиком. Холод обжёг кожу, дыхание перехватило, зато голова на удивление прояснилась. Тяжесть никуда не исчезла, но сонливость и остаточная дурнота отступили.

Сладковатый запах мыла казался воспоминанием из какой–то другой жизни, где не было войны, пороха и крови. Я тщательно намылился несколько раз, жалея об отсутствии мочалки. Вода стекала по спине, по ногам, исчезала в сливе мутными ручейками, и с каждой минутой становилось легче.

Потом я просто стоял под холодной струёй до тех пор, пока пальцы не начали мёрзнуть, перекрыл воду и несколько секунд просто дышал. В ушах всё ещё звенело, но здесь, среди влажных стен и стука капель, этот звук воспринимался спокойнее.

Вытираться было нечем, поэтому я сразу начал одеваться. Чистое бельё показалось невероятно приятным. Новая гимнастёрка была чуть жестковата, шаровары сидели непривычно, свежие портянки пришлось перемотать дважды, потому что с первого раза одна легла складкой. Всё это были мелочи. Через несколько минут я стоял в чистой форме и впервые за день чувствовал себя человеком, а не мешком, который несколько раз протащили по улице за грузовиком.

Затем я переложил в карман штанов свой трофейный «Вальтер» и запасной магазин. Влажные волосы пригладил просто пальцами, ввиду отсутствия расчески.

В палату вернулся гораздо медленнее. Холодный душ придал бодрости, но силы не восстановил. К середине коридора ноги снова стали тяжёлыми, и я несколько раз касался стены ладонью, чтобы удерживать равновесие.

Зимин при моём появлении присвистнул.

— Смотри–ка, на человека стал похож, — одобрительно заметил он.

Я сложил старую форму возле койки и сел. Почти сразу в палате появилась Катя. В руках она несла котелок и кружку. Даже с расстояния я почувствовал запах гречневой каши с тушёнкой, и желудок, несколько часов назад опустошенный почти до донышка, напомнил о себе громким бурчанием.

— Вот, Володя, твой обед, — устало произнесла Катя. — Вернее, то, что от обеда осталось. Всё уже остыло, но другой еды сейчас не будет.

Я взял котелок и удивился его весу.

— Здесь на троих хватит, — заметил я, заглядывая внутрь. — Зима, будешь?

Сержант отрицательно покачал головой.

— Не надо, Вовка, — отказался он. — Я уже ел, пока ты спал. Мне принесли раньше. Так что этот котелок твой целиком.

— Уверен? — уточнил я.

— Абсолютно, — заверил Зимин. — Ешь, набирайся сил.

Катя поставила на тумбочку кружку с холодным чаем и улыбнулась.

— Вот хотя бы один разумный человек в палате нашелся, — заметила она. — Слушай своего командира!

— Сегодня все сговорились мной командовать, — проворчал я.

Катя внезапно шагнула вперед, потрепала меня по свежеотмытым волосам и, сразу смутившись от этого жеста, выбежала из палаты. А я приступил к «приёму пищи».

Каша действительно была холодной, тушёнка успела застыть небольшими жирными кусочками, чай тоже давно потерял тепло, но сейчас это казалось совершенно несущественным. Первый глоток сделал осторожно. Я ещё помнил дневную тошноту и не хотел слишком резко загружать пустой желудок. Но ничего плохого не произошло.

После нескольких ложек проснулся настоящий аппетит.

Я ел медленно, но с удовольствием. Зимин некоторое время наблюдал, затем отвернулся к окну. Снаружи уже полностью стемнело. Свет из палаты отражался в стекле, поэтому улицу было трудно различать, только отдельные ветви и часть неба оставались видны.

К середине котелка я почувствовал себя значительно лучше. Не здоровым, конечно. Голова всё ещё была тяжёлой, звон сохранялся, а стоило слишком быстро перевести взгляд, как предметы начинали слегка расплываться. Но после сна, холодной воды, чистой одежды и еды организм хотя бы перестал напоминать развалившийся механизм.