— Вот только тебя мне сейчас не хватало… — пробормотал я, вглядываясь.

По стенке батареи тянулись мокрые дорожки.

Электролит.

Аккумулятор оставался целым, корпус вроде бы нигде не треснул, однако после переворота жидкость начала вытекать через неплотные пробки и вентиляционные отверстия. Вскоре тонкие «ручейки» электролита соберутся в капли, которые начнут падать точно на меня.

Я упёрся рукой в сиденье и попытался подтянуть корпус.

В голове сразу поплыло.

Пришлось замереть.

Первая капля электролита сорвалась с нижнего края корпуса и упала мне на сапог.

Следом ещё одна.

Я торопливо отдернул ногу.

— Прекрасно, — процедил я. — Просто замечательно.

— Володя, хватит трепаться! — рявкнул Гриша. — Лезь наверх!

Я кое–как извернулся, опустил ноги вниз и начал привставать.

И тут меня резко дёрнуло назад.

Ремень больно впился в плечо.

Я чуть не рухнул обратно на бок.

— Да твою же мать…

Попытался встать ещё раз.

Не получилось.

Что–то намертво удерживало меня внутри кабины.

Несколько секунд я тупо смотрел на собственное плечо, пытаясь заставить заторможенную взрывом голову решить простейшую задачу. Ремень уходил куда–то вниз и назад. Проследив его взглядом, я, наконец, увидел приклад своего «ППД».

Автомат при перевороте зажало между стенкой кабины и рулевой колонкой. То ли магазин, то ли рычаг взведения затвора зацепились за покорёженный металл, а ремень, всё ещё висевший у меня через плечо, натянулся как буксировочный трос.

Я потянул оружие за приклад.

Никакого результата.

Дёрнул сильнее.

«ППД» только глубже застрял где–то возле руля, а ремень ещё сильнее прижал меня к кабине.

Сверху снова закапало.

Теперь уже чаще.

— Володя, ну, что там у тебя⁈ Чего ты застрял? Давай, быстрее! — потребовал Гаврилюк, снова заглядывая через лобовой проём.

— Автомат застрял, — раздражённо бросил я. — Ремень не даёт вылезти.

— Сними ремень через голову!

Я попробовал.

И почти сразу отказался от этой затеи.

Для этого требовалось развернуться, освободить руку, как–то протащить ремень через плечо и голову, одновременно не свалившись обратно в нижнюю часть кабины. В нормальном состоянии справился бы за несколько секунд. Сейчас мир начинал вращаться от одного резкого движения.

А над головой продолжал висеть тяжёлый аккумулятор.

Крепление снова тихо скрипнуло.

Этого мне хватило.

— Да пошёл ты, — сказал я автомату.

Подтянул правую ногу, просунул пальцы в голенище сапога и нащупал рукоять финки.

Нож легко перерезал толстую дубленую кожу ремня.

«ППД» с глухим стуком провалился вниз.

— Всё, — выдохнул я, убирая финку обратно за голенище.

Потом резко выпрямился и толкнул руками пассажирскую дверцу над головой. Она не поддалась.

— Гриша, выручай! — попросил я. — Дверь заклинило.

— Сейчас, — отозвался Гаврилюк и исчез из лобового проёма.

Через несколько секунд над головой заскрежетал металл. Дверь дрогнула и приподнялась. Я увидел полоску неба.

Гаврилюк снаружи громко выругался, употребив несколько незнакомых мне оборотов, навалился сильнее, и дверь открылась полностью.

Солнечный свет хлынул внутрь.

На его фоне аккумулятор выглядел ещё неприятнее. Крепление действительно выгнуло, один конец планки вырвало из пола. Но я не собирался проверять, надолго ли его хватит.

— Володя, давай руку! — крикнул Гаврилюк сверху.

Я поднял правую руку.

Гаврилюк ухватил её за запястье.

Подтянул.

Я оттолкнулся ногами.

Подошва сапога скользнула по сиденью, и я чуть не сорвался вниз, но Гриша удержал.

Второй рукой я схватился за край дверного проёма.

Подтянулся.

Снизу послышался металлический хруст.

Я замер.

Гаврилюк тоже.

Мы оба посмотрели вниз.

Аккумулятор опрокинулся — крепление не выдержало — из–под пробок уже не капал, а лился электролит.

Я рванулся вверх.

Гаврилюк обхватил меня под мышку и потянул на себя.

Я животом перевалился через край проёма, зацепился пряжкой ремня за покорёженный металл, дёрнулся, услышал треск ткани и наконец вывалился наружу.

Несколько секунд лежал возле кабины, тяжело дыша и глядя в яркое голубое небо с невыносимо ярким солнцем.

Я зажмурился.

Свежий воздух приятно щекотал ноздри. Ну, как — свежий? Насыщенный вонью бензинового выхлопа и пороховой гари. Однако после едкого кислотного запаха внутри кабины он казался высокогорным. Я дышал и никак не мог надышаться.

— Володя, уходим! — скомандовал Гаврилюк. — Мы здесь, как на ладони!

Гриша помог мне встать, но едва подошвы коснулись поверхности, колени подогнулись, и я едва не рухнул. Мостовая поплыла. Дома наклонились вправо.

Гаврилюк подхватил меня, перекинул мою руку себе на плечи и потащил к спасительному переулку.

— Стой! Автомат! — слабо вякнул я.

— Забудь! Потом достанем! — раздражённо ответил Гаврилюк. — Давай, Володя, шевелись.

Я оглянулся на опрокинутую «полуторку». И внезапно очень ясно осознал, насколько мне повезло.

От лобового стекла практически ничего не осталось ещё после предыдущего обстрела. Боковое тоже было выбито. В рамах торчали лишь небольшие зубцы. Если бы все стекла оставалось на месте до взрыва, ударная волна превратила бы меня внутри кабины — в подушку для этих острых осколков.

— Хорошо, что немцы заранее окна повыбивали, — пробормотал я.

Гриша недоумённо посмотрел на меня.

Машина лежала на левом боку, под небольшим углом к переулку. Вид у неё был такой, будто грузовик несколько раз протащили по огромным валунам и бросили здесь за ненадобностью.

Передние крылья смяты. Капот сплющен. Крыша кабины, усиленная кровельными листами, выглядела как скомканная консервная банка. Часть листов сорвало, один торчал вверх рваным краем.

Кузов тоже пострадал. Деревянные борта украсились многочисленными проломами. Рама установки смялась при ударе. Желоба, изрешечённые пулями и осколками, отлетели с креплений и валялись у стены дома.

Всё, первая мобильная установка РСЗО свою службу закончила.

Я смотрел на средство нашей борьбы с немецкими танками и чувствовал почти физическую жалость.

Столько возни. Трубы. Профили. Болты. Аккумулятор. Провода.

И всего один близкий разрыв превратил наш «технический шедевр» в груду металлолома (из которого он и был создан).

— Жалко, — прошептал я.

Мы кое–как дохромали до угла. И едва успели повернуть в переулок, как ноги окончательно перестали меня держать и я сполз по стенке.

И лишь теперь заметил странность — немцы по нам не стреляли.

Нет, сама стрельба не стихла. Где–то слышались отдельные хлопки винтовок, изредка рявкал автомат. Но непосредственно по месту, где валялась перевёрнутая «полуторка», не прилетела ни одна пуля.

Это было неправильно.

Опрокинутая машина торчала посреди проезжей части как идеальная мишень.

Немецкие танки прекрасно знали, где она находится.

И всё равно ничего не сделали.

Я нахмурился.

— Гриша, а почему по нам не стреляют? — спросил я, поворачиваясь к нему.

Гаврилюк выглянул на улицу.

— Сам удивляюсь, — признался он. — Сначала думал, сейчас добьют машину. А они вместо этого назад поползли.

— Кто пополз?

— Танки.

Я попытался встать, но сделал это слишком резко — мир снова качнулся.

Пришлось вцепиться пальцами в гимнастёрку Гаврилюка и переждать несколько секунд, пока в глазах перестанет двоиться.

— Володя, ну, бл… Куда тебя понесло? Сядь, и не дёргайся! — раздражённо потребовал Гриша.

— Покажи! — попросил я.

— Что тебе показать?

— Немцев.

Гаврилюк подвинул меня к самому углу, и я немного высунул голову.

Сначала увидел только дым.

Черно–серое облако висело над мостовой, медленно ползло между фасадами домов и смешивалось с клубами от горящего грузовика.