Я посмотрел на Гаврилюка.

— Гриша, полезай в кузов, — распорядился я. — И смотри по сторонам.

— Понял, — отозвался следопыт.

Он ловко залез в кузов и встал за кабиной возле переднего борта.

Ляпищев тем временем открыл пассажирскую дверцу, заглянул внутрь и замер, оценивая кабину с таким подозрением, будто ожидал обнаружить там какое–то особенное устройство.

— Садись, — поторопил я.

— Я уже сажусь, — обиженно отозвался он. — Просто смотрю, куда ноги поставить. Машина военная, тут всё рассчитано на молодых и гибких.

— «Полуторка» не военная, а обычная грузовая машина, — усмехнулся я.

— Сейчас всё военное, — рассудительно возразил Ляпищев, устраиваясь на сиденье. — И машина, и улица, и я, выходит, тоже.

Я сел за руль, положил «ППД» на колени, машинально проверил рычаг переключения передач и прикинул время. Было около двух часов ночи. До рассвета оставалось всего ничего, и потому следовало поторопиться. Но лезть наобум я не собирался. Для начала следовало расспросить бойцов, державших позиции все эти дни, взглянуть на сады и лишь после этого решать, как действовать дальше.

— Значит так: все повороты показываешь заранее. Не машешь руками перед самым перекрёстком и не хватаешься за руль, — обратился я к Ляпищеву, прежде чем запустить двигатель.

— Я никогда ни за какой руль не хватаюсь, — с достоинством заверил он, покосившись на автомат. — Особенно если за ним сидит вооружённый человек.

— Вот и хорошо.

Двигатель завёлся со второго оборота, и наполнил тесную кабину негромким тарахтением. Ляпищев с силой прижал ладони к коленям и откинулся назад, словно боялся ездить на автомобиле. Я включил передачу, крутанул руль, развернулся, и повел «полуторку» к окраине.

Ночной город выглядел пустым. Здания по обеим сторонам улицы стояли без единого огонька, окна казались прямоугольными провалами, на улицах не было прохожих. В столь поздний час люди, оставшиеся в городе, сидели по домам и старались не напоминать о себе, а те, кому полагалось не спать, не разгуливали без дела.

Фары я не включал. Дорогу удавалось различать по тёмным силуэтам домов. Там, где тень впереди становилась слишком густой, я снижал скорость, всматривался, убеждался, что путь свободен, и снова прибавлял газ.

На первом перекрёстке Ляпищев заранее стукнул меня двумя пальцами по плечу и показал налево. Я свернул, удерживая машину ближе к середине улицы. На следующем повороте проводник указал направо, а затем поднял ладонь, предлагая сбавить скорость. За углом улица заметно сузилась, многоэтажные каменные дома сменились низкими деревянными.

Ляпищев снова коснулся моего плеча и вытянул руку вперёд, показывая, что ближайший перекрёсток нужно пересечь прямо. Дальше мостовая закончилась, колёса зашуршали по укатанной щебенке, машина начала покачиваться на небольших колдобинах. Я ещё сильнее снизил скорость. Где–то здесь начиналась линия обороны, и выезжать прямо на нее было неразумно.

— Долго еще, Ляпищев? — спросил я. — До позиций роты?

— Так мы уже почти приехали! — обрадовал проводник. — Вот туда лучше свернуть!

Он показал на узкий боковой проезд. Я с трудом вписался, проехал метров двадцать и заглушил мотор. Кабина сразу перестала дрожать, а после непрерывного шума наступившая тишина показалась тревожной.

— Дальше лучше не ехать. Позиции обустроены возле последних домов на улице, — тихо объяснил Ляпищев. — Отсюда метров сто.

Я выбрался из кабины. Гаврилюк легко перемахнул через борт. Ляпищев вылез последним, осторожно нащупывая ногой подножку и придерживаясь руками за дверцу.

Мы вернулись на улицу. На ней не горело ни одного огня. Деревянные дома сливались в одну линию, и только свет звезд на небе позволял слегка различать их очертания.

— Ну, давай, показывай, где позиции, — сказал я Ляпищеву.

Проводник вытянул шею и всмотрелся вперёд.

— Вот там, за теми домами, — прошептал он. — Ячейки выкопаны вдоль заборов крайних участков.

— Сплошной линии траншей нет? — удивился я.

— Нет. И не было! — растерянно ответил Ляпищев.

Мы прошли несколько десятков шагов по улице. Ляпищев старательно держался позади меня. Возле предпоследнего в ряду дома нас окликнули из темноты.

— Стой, кто идет?

— Свои! — ответил я и, чтобы долго не объяснять, добавил: — Посыльные из комендатуры.

От забора отделился человек с винтовкой. Он приблизился, разглядел нас и остановился, не опуская оружия.

— Красноармеец Сошников, пятьдесят четвёртая разведрота, — представился я. — По приказу генерала Недвигина прибыл на ваш участок. Где лейтенант Сидоров?

— Дальше по улице, у крайнего дома, — негромко отозвался часовой и указал рукой направление. — С ним какой–то новый командир.

— Капитан Чернов? — уточнил я.

— Да, вроде бы Чернов, — кивнул боец. — Это правда, что в город целый полк к нам на подмогу прибыл?

— Правда, дружище, правда, — ответил я, не став уточнять, что от полка осталась едва половина.

Мы продолжили путь. У следующего дома виднелись две фигуры. Одного я узнал сразу по высокому росту и прямой посадке головы. Чернов держал карту, сложенную в несколько раз, и пытался рассмотреть её при слабом свете с неба. Рядом, судя по белеющей на голове повязке, стоял Сидоров.

— Капитан Чернов? — негромко окликнул я.

Оба повернулись. Чернов узнал меня и сделал несколько шагов навстречу.

— Сошников? — удивился он. — Ты от штаба?

— Недвигин отправил меня в разведку, — пояснил я. — Прежде чем выходить за окраину, хочу узнать, что здесь происходит.

Капитан перевёл взгляд на Гаврилюка, задержался на Ляпищеве и снова посмотрел на меня.

— Мы как раз закончили обход участка, — сказал Чернов. — Сидоров передал мне всё, что знает. Он тебе про обстановку лучше объяснит.

Лейтенант приблизился и протянул мне руку. Лицо у него было утомлённым, однако держался он уверенно.

— Далеко собрались? — спросил Сидоров.

— Недвигину нужны любые данные о противнике, товарищ лейтенант, — ответил я. — Хочу пройти вперед на несколько километров. Усачёв упоминал, что немцы весь день вас беспокоили, верно?

Лейтенант взглянул через плечо на темную линию плодовых деревьев метрах в трехстах от нас.

— Сады видишь, боец? Вот они весь день оттуда и лезли, — подтвердил он. — Небольшими силами. Несколько человек мелькнут за деревьями, осмотрятся, и уходят. Мы по ним не стреляли, чтобы не раскрыть позиции.

— Сколько раз появлялись? — уточнил я.

— Точно не считал, — признался Сидоров. — Десять, а может двенадцать. И до самого вечера они мелькали. С утра каждый час появлялись, но под вечер реже — раз в два–три часа. Они не пытались атаковать. Просто высматривали, где мы сидим.

— Они в одном месте выходили? — снова уточнил я.

— Нет, — покачал головой лейтенант. — Сады тянутся вдоль всей окраины. Первый раз они появились на дороге, а потом каждый раз левее.

— Там вроде бы деревня есть? — спросил я. — Грушевка?

— Верно! — кивнул лейтенант. — Похоже, что они в ней и засели.

— Немецкую технику видели? — продолжил расспрашивать я.

— Ни бронемашин, ни грузовиков, — ответил Сидоров. — Издалека временами слышался звук моторов, но где именно и сколько машин двигалось, определить невозможно.

— Форма на них обычная?

— В смысле? — удивился Сидоров. — Да, обычная, немецкая. Каски, мундиры, винтовки.

— Я имел в виду — камуфляжных курток на них не было? Ботинок вместо сапог? Каких–то особых значков на касках?

— Да хрен его знает! — пожал плечами Сидоров. — С такого расстояния много не разглядишь. Да и на открытое место они не выходили — мелькнут за деревьями и уходят.

— Если немцы весь день проводили разведку, то утром непременно полезут, — хмуро произнёс Чернов. — Только непонятно откуда. Сады позволяют им выйти к нашим позициям почти в любом месте. Так что, Сошников, смотри там в оба — нам любые данные о противнике позарез нужны.