Я поежилась и подняла фонарь выше. Над дальним углом зала набухало еще одно темное пятно — медленно расплывающееся прямо у меня на глазах. Еще одна капля. Еще. Я огляделась, подхватила со стойки большую миску и поставила под самое проблемное место. Капли застучали по дну — часто, деловито, без малейшей надежды, что старая кровля выдержит эту ночь, не затопив мое имущество.

— Ну и прекрасно, — сказала я вслух, просто чтобы разогнать тоскливую тишину и быстро осматривая другие помещения. В занятые комнаты ломиться не стала, мысленно вознося молитвы местным духам, чтобы все обошлось хотя бы там.

Крыша. Хольм говорил что-то про крышу еще на прошлой неделе — что в двух местах доски подгнили и надо бы до дождей успеть. Я поставила под еще несколько капающих участков в кухне таз и ведро. Устало потерла лоб, пытаясь прикинуть свои перспективы. До утра тары хватит. Но завтра дождь может продолжиться, послезавтра тоже — а чердак я так и не удосужилась толком осмотреть.

Лестница наверх была узкой, крутой и скрипела на каждой ступеньке с таким задором, что разбудить ею можно было, наверное, всю деревню. Я поморщилась на первом же звуке, подняла повыше фонарь и полезла осторожнее.

— Помочь?

Я вздрогнула так, что едва не выронила фонарь, и тихо выругалась. Опять. Вот вам и леди в отставке. Может бывший развелся с Виолеттой из-за сквернословия?

Каэль стоял внизу. В простой темной рубашке, обрисовывавшей широкие плечи. Лишь темные волосы были слегка растрепаны, что придавало его обычно безупречному образу какую-то домашнюю небрежность.

— Вы меня напугали, — выдохнула я, прижимая свободную руку к бешено колотящемуся сердцу.

— Слышал как вы ходите, — сказал он без особых извинений в глубоком голосе. — Потолок?

— Крыша, чердак. — Я передернула плечами и слегка поморщилась. — Хольм говорил, что там есть плохие доски. Думала, до дождей успеем.

— Видимо дожди начались раньше.

— Наблюдательно, — не сдержала я легкой язвительности в ответ на его усмешку.

Он поднял свой собственный фонарь чуть выше, окинул внимательным взглядом мое наспех и криво зашнурованное платье, мокрые пряди, прилипшие к щекам и вздохнул.

— Где инструменты?

Я хоть и была гордой, но все же не настолько, чтобы в своем положении демонстрировать характер. На чердак мы поднимались уже вдвоем. Каэль не стал предлагать мне посидеть внизу, «подождать как истинной леди», и я была ему за это благодарна. Люк поддался лишь с третьей попытки — сама бы я точно не справилась. Мужчина надавил крепким плечом, створка с грохотом откинулась, обдав нас запахом сырости.

Чердак встретил ароматом старого дерева, многолетней пыли и мерным, зловещим плеском в дальнем углу. Дождь уверенно находил дорогу сквозь щели, собираясь в темные лужицы на досках.

Особенно плохих мест было три. Одно совсем скверное — дерево там позеленело и прогнило так, что держалось, казалось, на одном упрямстве. По моим прикидкам как раз под ним и находилась моя кухня.

— Начнем с этого, — скомандовал Каэль, уже опускаясь на одно колено рядом с лужей.

Я поставила свой фонарь так, чтобы свет падал на стропила, и стала передавать инструменты, попутно промокая лужи принесенными тряпками. Работал он молча, сосредоточенно. Его движения были точными, сильными и экономными. Я завороженно смотрела на его руки — как он находит нужное место на ощупь раньше, чем успевает рассмотреть при свете, — и думала, что так не бывает. Аристократы (а я уже не сомневалась, что он из местной знати), снимающие комнаты за золотые монеты, не умеют чинить прогнившие деревенские крыши в кромешной тьме.

— Придержи здесь, — попросил он, не оборачиваясь.

Я шагнула ближе. Пришлось встать совсем рядом — чердак был низким, скат крыши не оставлял места маневрам. Чтобы удержать непокорную доску, пока Каэль забивает гвоздь, мне пришлось вплотную прижаться к его боку.

В этот миг я забыла, как дышать. Сквозняк холодил мою мокрую от дождя спину сквозь тонкую ткань платья, но от Каэля исходил такой мощный, первобытный жар, словно он сам был пылающим очагом. В тесном пространстве запах пыли отступил, растворяясь в аромате древесины и чего-то, что я так и не смогла определить.

Очередная молния разорвала небо. Синеватый свет на секунду залил чердак сквозь щели, и в этой вспышке я увидела, что Каэль замер. Он смотрел не на доску, которую мы держали. Его потемневший, почти черный взгляд был прикован к моему лицу. К моим губам.

Гром грохнул с опозданием, сотрясая балки. Я судорожно моргнула, отводя глаза, и поспешно уставилась на инструменты.

Провозились мы долго. Каэль занимался делом молча, я светила, стараясь больше не задевать его в тесноте. Получалось не всегда. Каждое случайное прикосновение обжигало, и я буквально чувствовала, как сгораю от смеси неловкости и странного, тягучего предвкушения.

Где-то в середине работы гроза начала затихать. Гром уходил дальше, дождь стал тише, ровнее.

— Все, — сказал наконец Каэль, откладывая молоток.

Мы спустились на первый этаж в приятной, усталой тишине. В зале тазы справились — луж на полу не было.

— Спасибо, — сказала я на выдохе, неловко заправляя за уши растрепанные пряди. — Я бы и сама, конечно, но...

— Знаю, — ответил он. В его голосе скользнула мягкая, совсем не обидная на этот раз насмешка. — Я же застал вас как раз, когда вы уже шли воевать с крышей. Сами. В темноте.

Я открыла рот, закрыла. Потом все-таки сказала:

— Я вычту стоимость ваших услуг из платы за проживание.

— Не стоит. В моих же интересах было не проснуться посреди водопада.

Я покосилась на него. В неярком свете фонаря его лицо казалось расслабленным, а в уголках губ пряталась тень улыбки.

— Есть сидр, — предложила я, переводя тему. — Холодный, с вечера. Будете?

Мы устроились за дальним столом у окна, подальше от кухни и Таши. Дождь барабанил по стеклу умиротворяюще, сидр мягко обжигал горло сладостью и терпкостью прошлогодних яблок. Некоторое время мы просто сидели в тишине. Это было редкое, ценное молчание. Волосы у меня были спутаны, на рукаве осела чердачная пыль, но мне впервые было совершенно не стыдно за свой вид.

— У вас всегда так? — спросил он вдруг, прерывая тишину.

— Как?

— Все — сама.

Я обхватила холодную кружку обеими ладонями, глядя на свое отражение в темном окне.

— А как иначе? Вы бы видели, какой таверна мне досталась… Все предусмотреть невозможно.

Я устало покачала головой, не желая жаловаться. Каэль не перебивал. Он просто смотрел на меня — так внимательно, что по коже снова побежали мурашки.

— У вас пыль, — сказал он, понизив голос. — На виске.

Я потянулась рукой, но видимо не туда. Он чуть качнул головой. Я промахнулась снова.

— Давайте я.

Он потянулся через стол. Медленно. Неотвратимо. Его пальцы одним коротким, очень осторожным движением смахнули пыль с моего виска. Почти не коснулись кожи. Почти. Но даже этого мимолетного тепла, этой крошечной искры хватило, чтобы у меня перехватило дыхание.

Я замерла, боясь пошевелиться. Каэль тоже не убрал руку сразу. Его пальцы скользнули чуть ниже, зарываясь в мои влажные, растрепанные волосы у виска, а взгляд — внезапно потемневший, густой, как ночное небо, — медленно опустился на мои губы.

Казалось, сам воздух между нами затрещал от напряжения. Читательницы женских романов, которые я иногда листала в прошлой жизни, назвали бы это магией. Но сейчас это была реальность. Моя реальность.

Он наклонился. Медленно — давая мне время отстраниться, отвернуться, перевести все в шутку. Я не сдвинулась с места.

Поцелуй был невесомым, почти вопросительным, но от него по венам плеснуло чистым пламенем. Вкус горьких яблок, терпкость сидра и этот сводящий с ума, чисто мужской древесный аромат... На секунду в моей голове не осталось ничего: ни протекающей крыши, ни немытой посуды, ни проблем с местными. Только его губы, отчаянно-бережные, и мои дрожащие ресницы.