— Так и знал, что здесь лучи — русские! — тонкие губы главаря изогнулись в змеиной ухмылке. — Вы посмели нарушить покой наших великих духов! Зачем вы осквернили святое место? А? Что скажете в свое оправданье, лучи?
Черт! Вот это вляпались! Только местных шаманов нам и не хватало для полного счастья!
— Мы… мы не знали… — подала плечами Пелагея. — Мы случайно, да…
— Дэ-ушка! — вожак снова улыбнулся… и улыбка его мне не понравилась! Как не пришлась она по душе и моей юной спутнице.
— Тэбе сколько лет, дэушка?
— А какая разница?
— Ты не замужем?
— Странный вопрос! Ну, допустим, нет.
— Аят! Аят! Хорошо! Очень… Гарпанча, Аксик! Хоп!
Все те же молодые парни проворно связали нам руки, веревки же приторочили к лукам седел.
Так вот мы и пошли! Хорошо, ехали эти гады неспешно. Фотографический аппарат и кофр с фотопластинками они, кстати, подобрали — не выбрасывать же! Правда, я сильно сомневался, знают ли дикари, что это такое?
Да уж, попали… Впрочем, ненадолго. Я ни капельки не сомневался, что Иван с Кондратием уже очень скоро отыщут нас по следам. Куда мы пошли, они знали, и, если сильно задержимся — начнут искать.
Лишь бы нас не увели слишком уж далеко…
— Ничего, Пелагея! Прорвемся! — поверну в голову, подбодрил я.
Ехавший рядом тунгус замахнулся кнутом:
— Нэ говорить! Нэ говорить! Малчать, тихо-тихо.
Тихо-тихо… Они что, кого-то боялись?
Пользуясь случаем, я старался получше рассмотреть наших похитителей, по возможности проявляя внимание к самым мелким деталям. Один из парней — шустрый, с острым живым лицом и вытянутыми карими глазами, чем-то напомнил мне молодого Че Гевару, только без бороды, а с тоненьким редкими усиками. Которым парниша явно очень гордился, да и вообще, пытался выглядеть франтом! Бахрома на кафтане, юфтевые сапоги, вместо нагрудника — явно покупная городская сорочка с желтым шейным платком! Не дикарь, не-ет… Явно уже где-то в городе пообретался. И так посматривал на Пелагею… С интересом… и, кажется, без злобы. В отличие от главаря! Неужели, тот и в самом деле шаман? И что же, нас скоро принесут в жертву? И… зачем он выспрашивал, замужем ли Пелагея?
Двигались мы почти бесшумно — тунгусы тоже промеж собой не болтали и, как мне показалось, старались, чтоб их никто не заметил…
Да нет, не показалось! Вон, как шуганулись от кабарги! А она — от них.
Не-ет, по своей земле так не ходят! Ну, ведь каждого куст боятся. Ладно, поглядим…
Где-то через пару часов мы свернули в распадок, затем вновь поднялись на сопку и вскоре оказались в каком-то урочище — едва пройти лошадям. Темно! Какие-то кругом буреломы, овраги — ноги сломать! В таких гиблых местах люди не живут и стойбища не устраивают… Разве что — тайный схрон!
Ну да — вот и чум! Ну и выбрали же место…
Посреди буреломов и зарослей стоял обычный тунгусский чум — конический шалаш из жердей, покрытый по-летнему — берестяными полосами-нюками. При перекочевках каркас оставляли на месте, а материал для покрытия брали с собой…
Однако, один только чум. Ни лабазов для хранения мяса и прочего, ни навесов, ни изгороди… Странно! Эвенки так не живут!
Тем не мене, все спешились…
— Похоже, пришли, — глянув на Пелагею, я ободряюще улыбнулся. Девчонка тоже улыбнулась в ответ.
Главарь был чем-то недоволен, все время ярился, ругался… вот ударил кого-то, пнул… Сильно досталось и франту. Все терпели молча, а этот вот — выругался. Хоть и в полголоса, но — таки да. Я для себя отметил.
В чум нас и поместили! Связанными. Просто усадили на мох. Сами же тунгусы опять повскакали на лошадей и уехали, оставив двоих сторожей — того самого франта и дюжего детину с пудовыми кулачищами и заплывшими жиром щелочками-глазами. Детина, похоже, остался за старшего — все покрикивал на франта, один раз даже чуть не ударил… Сквозь прохудившуюся бересту чума мы прекрасно видели все. И слышали.
Франт на толстяка не обижался, наоборот откуда-то притащил плетеную баклажку. Уселся на мох, скрестив ноги, подмигнул:
— Э, Бургуми! Водка?
— Водка? Аят! — сразу же оживился детина. — Аят, аят, Гарпанча! Хох… Тыкупча-сонин, у?
— Тыкупча? Хо! Водка — аят! — презрительно скривившись, франт первым сделал глоток и передал баклажку своему сотоварищу.
— Да уж, — прошептал Пелагея. — Те еще сторожа! Пьяницы!
— Ничего! Здесь скоро наши будут. Ха! А те-то… Один, похоже, заснул… Давай-ка развяжемся!
Развязаться мы не успели — молодой с любопытством заглянул в чум:
— Ну, как? Что скажем-расскажем? Пить хотите?
— Водку? — усмехнулся я.
— Водки нет! — парень улыбнулся и развел руками. — Только вода. Будете?
— Да не худо бы…
— Тогда вот! Пейте.
Еще она баклажка. На этот раз — с водой.
Сторож наш, похоже, уходить, не собирался, и был настроен довольно дружелюбно.
— Меня Гарпанча зовут! Что значит — Солнечный луч.
— Красивое имя. А я — Пелагея. А это дядюшка мой, Александр.
— Аят! Хорошо. Старатели? Охотники? Звероловы?
— Изыскатели…
— Хо?
— Железная дорога!
— А! Паровоз! Аят — хорошо! Строить будете?
— Не сразу.
— Все равно — хорошо. Этот… как его… Прог-ресс!
Прогресс! Одна-ако…
— Его Бургуми зовут, — кивнув на храпящего напарника, пояснил Гарпанча. — Что значит — Толстый.
А парень-то, похоже, не дурак выпить… и поболтать!
— А это что за ящик?
— Фотографический аппарат!
— А! Слышал. Картины делать, ага.
— А главный ваш? — быстро спросил я. — Он кто?
— Тыкупча-сонин? Великий шаман нашего рода!
— Нет у вас никакого рода! — вдруг заявила Пелагея. — Вы просто бродяги. Это же сразу видно!
— Мы не…
— Бродяги, бродяги — не спорь!
Парень, к моему удивлению, и не спорил! Просто смотрел на Пелагею, открыв рот:
— Почему так думаешь? Скажи!
— Так ясно же! — барышня посмотрела на Гарпанчу, как на ребенка. — Все тунгусские роды, кроме ясачного обложения, еще несут повинности. Ну, на содержание школ и присутствий, на ремонт зданий, отупение освещение… Еще и подводная повинность…
— О, да, да!
— Вот и довели тунгусов до крайнего изнеможения и упадка! Так даже в газетах писали, — барышня резко тряхнула головою. — Не вы одни нынче в бродягах… Ты нам руки-то развяжи!
— Зачем?
— А как же мы пить-то будем? — резонно заявила Пелагея. — Потом свяжешь обратно. Да! А что этот ваш… шаман… спрашивал, не замужем ли я? Жениться хочет?
Тут и я насторожился. Гарпанча же неожиданно осунулся и помрачнел:
— Тыкупча — плохой, злой человек! И очень… как это говорят… суеверный! Тут все клады ищут… Вот и мы… Тыкупча сказал — есть такое поверье, если в полнолуние духам в жертву девственницу принести… Сжечь с багульником! И духи покажут клад. Обязательно! Тыкупча верит. Потому, как тебя увидал — сказал: удача!
— Ну вот! — хмыкнула девушка. — Опять меня на костре сжечь хотят! Да сколько ж можно?
— Гарпанча… — я пригладил бороду. — Ты, я вижу, человек неплохой… А чего с упырем этим связался?
— Денег хочу! — честно признался парень. — Из рода своего сбежал. А одному в тайге не выжить! И не только в тайге…
Вот тут я заулыбался во весь рот:
— А зачем одному? Давай к нам, на прииск! Мне такие люди нужны. Хочешь — золото мой, а хочешь — в охрану. Около тысячи рублей в год! В управе столько жалованья не получают… Вот, нам поможешь и…
Снаружи послышалось лошадиное ржание, раздались громкие гортанные голоса. Бандиты-кладоискатели возвращались…
— Ну, Гарпанча, решайся! Станешь свободным… и богатым! — подбодрил я. — Сейчас — или никогда!
Глава XV
Гарпанча не мигая смотрел на меня в полумраке чУма. Я видел, как в его карих глазах мечется отчаяние и надежда — та самая борьба, которую я сам переживал не раз. Он молод, этот парень. И он хочет жить. Не просто существовать в этой банде дикарей, а жить — по-настоящему, свободно, с достоинством. Да к тому же с такими деньгами… Можно и в самом деле новую жизнь начать.
