Но искать долго не пришлось.

Кондратий подошёл к нам, таща за собой сухую чёрную фигуру — он держал старицу за капюшон рясы, как нашкодившего котёнка. Пистимея пыталась вырваться, шипела, плевалась, но горбун держал её крепко.

— Ах ты, гадина! — рычал он, встряхивая её, как тряпичную куклу. — Бежать вздумала? Через огород, к ручью! Как крыса! — он повернулся ко мне. — Я ж знал, Александр Андреич! За версту чую таких! Они всегда бегут, когда их дело рушится! Прямо как в каторге — начальство первым сбегает, а мужики — отвечай!

Старица зыркнула на меня воспалёнными глазами:

— Отпусти! Окаянный! Не смей касаться!

— Замолчи, матушка, — я подошёл к ней. — Вы только что чуть не убили полсотни человек. И своих, и чужих. Молельню взорвали. Иконопись порушили. Так вы ещё и сбежать пытались?

Пистимея дёрнулась, но Кондратий придержал её покрепче.

— То была Божья воля! — выкрикнула она. — Молельня сгорела — во искупление! Значит, Господь принял жертву! А отступница жива — значит, ей ещё страдать!

— Довольно, — я махнул рукой. — Свяжите её покрепче. И отдельно от остальных. Пусть подумает над своей «Божьей волей» в одиночестве.

Пока Кондратий вязал старицу, я прошёл к молельне. От неё осталась только груда головешек, потрескивающих и дымящихся. На обгорелых брёвнах ещё можно было различить остатки росписи — тёмное лицо Богоматери, чей-то лик, обугленные пальцы, сложенные в крестное знамение. У меня сжалось сердце. Такую красоту было жаль до глубины души.

Потом вместе с Базилем подошли к остаткам ящиков из-под динамита.

— Самодельный детонатор, — кивнул Базиль на груду уцелевших досок. — Провода, катушка, сухая батарея. Но конструкция — дрянь. Взрывчатки было заложено с запасом, а в молельню они, видно, ещё и порох занесли. На всякий случай. Вот он и сдетонировал.

— Случайно?

— Скорее всего. Кто-то из староверов, когда схватка началась, запаниковал. Дёрнул что-то, что дёргать не надо было. И всё.

Я покачал головой:

— Дураки. Своими руками всё разрушили.

— Веры много, ума мало, — вздохнул инженер. — Таких, как они, в России не перевелось. И ещё долго не переведётся.

К нам подошёл Иван Фомич, бережно поддерживая Пелагею. Девушка была бледна, шаталась, но держалась молодцом.

— Александр Андреевич, — она попыталась присесть в книксене, но я удержал её за локоть.

— Не надо, барышня. Вы — героиня. Пережили такое — дай Бог каждому.

— Я… я про молельню… — она всхлипнула. — Моя бабка там молилась. Я там ребёнком…

Я обнял её за плечи, чувствуя, как она дрожит.

— Всё, Пелагея. Всё позади. Мы вас домой заберём. В форт. Там — порядок, там — цивилизация. Вы у нас фотографом будете, этнографией займётесь. И никто вас больше не тронет. Слышите?

Она кивнула, уткнувшись лицом в моё плечо. Я погладил её по голове — как ребёнка.

Базиль тем временем построил отряд. Пятеро наших конвоировали связанных староверов — человек двадцать, наскоро перевязанных и пересчитанных. Убитых — четверо — положили на носилки из жердей. Раненых — с десяток — тоже.

— Готовы, Александр Андреич, — доложил он. — К утру будем в форте.

Я оглянулся на скит в последний раз. Из развалин молельни ещё тянулся дымок, жалобно мычала напуганная корова где-то за амбаром. Чёрные головешки, обгоревшая земля, растерзанный бревенчатый крест, воткнутый в землю — он устоял, хотя всё вокруг рухнуло.

— Идём, — сказал я.

И пошли в тайгу.

Где-то через час начался дождь. Не сильный, но нудный — заливал лица, стекал за воротники, размачивал сапоги. Холодно, сыро, темно. Но мы шли.

— Я выжил, — выдохнул вдруг Кондратий, шагавший рядом. — А ведь думал — конец. Когда тот ящик бабахнул — думал, всё. Капут.

— Мы все думали, — отозвался Базиль хрипло. — Но — живы.

— Вы — молодцы, — сказал я, повышая голос, чтобы слышали все. — Все. Вы справились. И этих… прости Господи… мы остановили. А это — главное.

Где-то слева, негромко, затянул молитву один из пленников. Ему ответил другой, затем третий — тихо, нараспев, с тягучим, почти плачевным придыханием. Я хотел было прикрикнуть, чтобы замолкли, но Базиль остановил меня:

— Пусть, Андреич. Они жить хотят. Так им легче.

Я махнул рукой и ускорил шаг.

К рассвету дождь кончился. В небе прорезалась мутная полоса, и вдруг — солнце. Серое, бледное, но тёплое. Мы вышли на широкую тропу, где уже можно было идти в ногу, и я увидел впереди дымы над фортом Громовым.

— Домой, — сказал я.

Пелагея, которую несли на носилках, приподняла голову и слабо улыбнулась.

— Домой, — повторила она. — Спасибо, Александр Андреевич. Спасибо всем.

И мы вошли в ворота.

В тот же день, ближе к вечеру, мы разобрали пленных. Староверов, не участвовавших в активном сопротивлении, отпустили — с наказом больше не чинить беззакония. Тех, кто был с оружием, и саму Пистимею — заперли в пустующей избе, дожидаться приезда властей из Благовещенска. Я написал письмо судебному следователю Пантелееву, приложил показания и список.

Старица не проронила ни слова, когда её уводили. Только посмотрела на меня долгим, пустым взглядом и перекрестилась двумя перстами.

Я отвернулся и пошёл в контору.

Пелагея уже спала в лазарете — доктор дал ей успокоительное. Решников сидел рядом и читал книгу. Я заглянул на минуту, убедился, что всё в порядке, и закрыл дверь.

В конторе меня ждали Базиль, Полозов и Кондратий. Чай давно остыл, но я всё равно плеснул в кружку — для разговора.

— Что дальше, Александр Андреич? — спросил Хватов.

— Надо разобраться, кто продал староверам динамит. Сами они вряд ли бы его где достали. Значит кто-то дал. Кто научил их обращаться с детонатором? Это не просто так, не сами они придумали.

— Огнев? — предположил Полозов.

— Возможно, — я кивнул. — Возможно. Сдается мне, все только начинается.

Прошёл день. Точнее — почти сутки, наполненные суетой, перевязками, разбором трофеев и составлением бумаг. Я спал всего три часа и чувствовал себя так, будто меня перемололи в ступе, а потом попытались собрать обратно. Кости ныли, ломило виски, под глазами залегли тёмные круги. И тем не менее, я знал: откладывать допрос нельзя. Пленные староверы сидели в пустующей избе смирно, ярость и гнев прошли, а значит пора было с ними говорить. И прежде всего — с самой старицей.

Утро выдалось пасмурное. Над Амуром висела серая пелена, изредка прорезаемая холодными порывами ветра. Я вышел из конторы, прихватив с собой блокнот и карандаш, и направился к избе, где содержали пленных.

У дверей стоял Базиль. Здоровяк выглядел помятым — его контузия давала о себе знать, но он бодрился, не желая уступать место другим.

— Здорово, Александр Андреич! — приветствовал он меня хрипловатым басом. — Как спалось?

— А ты как думаешь? — буркнул я. — Спина болит, в ушах звенит. А ты что тут делаешь? Тебе бы в лазарет.

— Да ладно, чего я там не видел, — отмахнулся Базиль. — Доктор перевязал, сказал — лежать. А мне — не лежится. Там эта… старица… всю ночь выла, как филин. Сначала молитвы, потом — проклятия. А под утро затихла. Я уж подумал — сгинула, но нет, жива. Дышит.

— Воду давали?

— Давали. И хлеб. Не притронулась. Сидит, в стенку смотрит. Страшная баба, Александр Андреич, слово тебе даю.

Я поправил кобуру с револьвером — на всякий случай — и кивнул:

— Открывай.

Тяжёлая дверь со скрипом отворилась. Внутри было темно и сыро, пахло прелой соломой и застарелым потом. Одно маленькое оконце под самым потолком пропускало скудный серый свет, и в этом свете я увидел её.

Пистимея сидела на нарах в углу, привалившись спиной к бревенчатой стене. Руки её были связаны спереди, но она, казалось, не обращала на верёвки никакого внимания. Чёрная ряса измялась и порвалась в нескольких местах, седые волосы выбились из-под повойника и нечёсаными прядями падали на лицо. Глаза старицы были полузакрыты — но при звуке моих шагов открылись, и в них блеснуло всё та же злая, неугасимая искра.