Я возвращался от умывальника — ржавой бочки с ледяной водой на краю лагеря, — когда меня окликнули.

— Эй, салага. Иди сюда.

Их было четверо. Те самые эскулапы с четвёртого курса, которых я днём подвинул с тёплого места грузчиков. Сидели на бревне у дальнего барака, и до меня долетел кисловатый, травянистый дым. Анаша. Где-то раздобыли. А рядом, в траве, тускло блеснули стеклом две пустые бутылки из-под бормотухи — дешёвого плодово-ягодного, которое в народе ласково звали «бырлом».

Главным у них был здоровый рыхловатый парень с сальными волосами — Игнат, кажется. Староста их группы и, судя по повадкам, мелкий барачный король, привыкший, что салаги перед ним стелятся.

— Ты чё, салабон, оборзел? — лениво протянул он, поднимаясь с бревна и поводя плечами. — Днём место моё занял. Старших не уважаешь. Непорядок.

Я остановился. Спокойно оглядел всех четверых. Двое уже были хороши — качались, глаза мутные. Игнат и ещё один, жилистый, держались крепче.Конопля под Биробиджаном росла тут на каждом углу. Анаша плюс бормотуха — это не та комбинация, которая делает человека опасным. Это та, которая делает его дурным и медленным.

— Ребят, шли бы вы спать, — ровно сказал я. — Завтра рано вставать.

— О-о-о, ты глянь, он нам ещё указывает, — деланно изумился Гнат и шагнул вперёд, неуклюже замахиваясь.

В чеховском интернате прапорщик Коваленко полгода вбивал мне в тело одну простую истину: не жди удара, не красуйся, не объясняй. Бей первым, бей коротко, выводи из строя. Пьяный замах Игната я видел, кажется, ещё до того, как он его начал.

Я качнулся в сторону, пропуская кулак мимо уха, и коротко, без размаха ткнул его кулаком под дых — точно в солнечное сплетение, как учили. Гнат хрюкнул, переломился пополам и осел в траву, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Жилистый среагировал быстрее остальных — кинулся сбоку. Этого я встретил жёстче. Поймал его руку на захват, крутанул корпус, подбил опорную ногу — и он, описав короткую дугу, со всего маху влетел спиной в стену барака. Доски ухнули, парень сполз вниз и затих, хватаясь за плечо.

Двое пьяных так и остались сидеть на бревне. Один тупо моргал, второй медленно поднял руки:

— Слышь... мы это... мы ничё...

— Вот и хорошо, — сказал я, переводя дыхание. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Странное дело — в Чехове из меня выбили страх перед дракой так же надёжно, как и спесь. — Подберите его. И давайте без обид. Я никому ничего доказывать не собираюсь. Просто оставьте меня в покое, и разойдёмся миром.

Игнат, кое-как отдышавшись, поднял на меня мутный, но уже трезвеющий от боли взгляд. Без злости. Скорее с тем самым барачным уважением, которое тут заменяло и закон, и справедливость.

— Откуда ты такой… б..ь — прохрипел он. — Где так махаются?

— В хорошей школе, — усмехнулся я. — Спортивной.

Я повернулся и пошёл к своему бараку, спиной чувствуя их взгляды.

Вот так оно тут и работает. Что в подъезде на Краснореченской, что на тренировочном ковре под Москвой, что на тёмном картофельном поле под Хабаровском — закон один. Сначала пробуют на крепкость. И пока ты не покажешь зубы в ответ, тебя будут проверять.

Жаль только, что человек так устроен. Дикий, в сущности, зверь, которого пять тысяч лет цивилизации так толком и не отучили проверять чужака на прочность кулаком.

Засыпая на жесткой панцирной койке под нестройный, разноголосый храп уставших бойцов трудового фронта, я думал почему-то не о чеховских тренировках, не о КГБ и даже не о драках. Мысли лениво крутились вокруг странного, неожиданного осознания: в моей прошлой реальности мне ведь почти всегда было тревожно. Всю жизнь я подсознательно ждал какого-то подвоха, опасности, напряжения. Напрягался, замечая шумные подростковые компании на углу или шатающиеся в темноте пьяные фигуры. Мне постоянно хотелось заработать как можно больше денег и уехать куда-нибудь далеко — туда, где тихо, спокойно, безопасно. В той жизни деньги казались единственным мерилом свободы и выживания.

И вот теперь, пройдя через полуголодный казарменный быт, жесткие тренировки и ломающий личность пресс спецшколы, я впервые поймал себя на поразительной мысли. Если бы этот огромный, неповоротливый Советский Союз каким-то чудом не развалился... ведь здесь можно было жить по-настоящему хорошо. Спокойно отучиться на врача, лечить людей, завести тихую практику. А со временем — подкопить немного деньжат и перебраться куда-нибудь на теплый юг. Или даже в Молдавию — я частенько бывал там в своей первой жизни. Какая же там стояла благодать: мягкое солнце, потрясающие фрукты, спокойные, никуда не спешащие и дружелюбные люди...

Ухмыльнувшись этим внезапным, наивным и почти детским мыслям, я повернулся на правый бок и мгновенно заснул глубоким, безмятежным сном.

— ...Пахомов, мы решили. Ты идёшь в Высшую школу КГБ. И это решено.

Прапорщик Коваленко стоял передо мной при полном параде. Мундир сидел как влитой, золотые погоны отливали холодным блеском, а в цепких глазах читалось глубокое, ледяное презрение.

— Ты, боец, решил по жизни по лёгкому пробежаться? — Коваленко шагнул вперёд, и его тяжёлая тень буквально раздавила меня. — Не выйдет. Впереди великие перемены. Будут меняться флаги, будут рушиться и перерождаться страны — а суть останется. Системы останутся. Мы — цепные псы. И мы должны...

«Да хрен там я кому что должен!» — хотел крикнуть я, но язык словно прирос к гортани. Я попытался развернуться и уйти, но ноги вросли в черные гимнастические маты.

Коваленко резко выкинул руку, железными пальцами впился мне в плечо и начал яростно трясти, вытряхивая из меня остатки воли.

— Игорь! Вставай! Игорь!

Голос прапорщика внезапно сорвался, истончился, переходя в тонкий, испуганный девичий шёпот.

Я распахнул глаза.

В полумраке дощатого барака надо мной склонялась бледная растрёпанная фигура. Не было никакого Коваленко. Была Ольга. Наш шестнадцатилетний комсомольский вундеркинд трясла меня за плечо, и её огромные глаза были круглыми от дикого, первобытного страха.

Рефлексы, намертво вбитые на матах в Чехове, сработали быстрее сонного разума. Правая рука пошла в защиту, левая уже схватила её тонкое запястье на излом. Ещё доля секунды — и хрупкая девчонка осталась бы лежать тут со сломанной рукой. Она бы и пикнуть не успела.

В последний миг я силой воли заставил мышцы одеревенеть. Пальцы замерли на её запястье, не дожав.

Фух.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Из-за этих чеховских волкодавов я уже во сне на людей бросаюсь. Надо срочно брать себя в руки.

— Игорь... — зашептала она, давясь слезами и не замечая, что только что едва не лишилась руки. В темноте барака её лицо казалось совсем белым, а губы посинели от холода и ужаса. — Игорь, вставай... Там, на улице... деревенские... насилуют!

— Чего? — я резко сел на скрипучей койке. — Где? Кого?

— Мы в туалет пошли... — Оля судорожно сглотнула, её мелко трясло. — А там они... Славу, парень её, из пединститута, избили, он в грязи лежит... А её утащили за сараи! Игорь, быстрее!

— Бл*дь, Оля... — выругался я сквозь зубы. — Сколько их?

— Трое! Пьяные! А ты тормозишь! Помоги, Пахомов!

Я кинул взгляд на часы. Зелёные цифры светились в темноте — час ночи. Самое паскудное время.

Вокруг уныло поскрипывали панцирные сетки. Барак спал глубоким, безмятежным сном уставших за день городских студентов. Кто-то сыто причмокивал, кто-то выводил во сне затейливые рулады — и никто не подозревал, что в сотне метров отсюда сейчас ломается чья-то жизнь.

Я молча спустил ноги на холодный пол. Сон испарился, уступив место ледяной, расчётливой злости.

Разбудить старшекурсников? Поднять барак?

Нет. Бесполезно. Эти городские хлюпики, привыкшие к лекциям по анатомии, при виде пьяной деревенской толпы в лучшем случае запаникуют, а в худшем — огребут вместе со мной, превратив всё в хаотичную свалку. Толпа против толпы — это потери. Тут нужно тихо и точно.