Осознание собственного неминуемого падения оказалось сильнее физической муки. Резко дернувшись вперёд, с громким, животным рычанием, он попытался вырваться из хватки Лебедева. Вены на его шее вздулись, лицо, залитое потом и кровью, страшно исказилось. Он рванул в сторону, явно собираясь с размаху удариться виском о бревенчатую подпорку стены, чтобы убиться или оглушить себя.

Но Лебедев среагировал мгновенно: грубо рванув пленника за связанные руки, он с силой обрушил его на земляной пол.

— Держи его! Шею себе свернуть хочет, гнида! — рявкнул Лебедев.

Я навалился на оберста, прижимая его к полу. Он хрипел, извивался, пытался вырваться, но мы держали намертво. Лебедев одной рукой продолжал фиксировать пленника, а второй дотянулся до стола со своими пыточными инструментами. Схватив обструганный деревянный брусок, он с силой всадил его оберсту между челюстей, чтобы тот не откусил себе язык.

Как только он перестал брыкаться и сник, мы продолжили. Ломали его ещё час. Он прошёл путь от высокомерного молчания до хриплых, измученных, сбивчивых показаний.

— (нем. Хватит… пожалуйста… я скажу всё…) — прохрипел он плаксивым, сломленным, почти детским голосом.

Теперь мы били в одну точку, вытягивая детали о «котле» и агентуре в Москве. Оберст выдал всё, к чему имел доступ: готовящийся контрудар на Юге, стягивание элитных немецких частей к флангам нашего будущего наступления и, самое страшное, — наличие высокопоставленного «крота» в Ставке Верховного Главнокомандования. Но, к сожалению, как мы ни пытались это выведать, стало абсолютно ясно: имени шпиона он действительно не знал.

Но даже это признание меняло всё. Это неизбежно спровоцирует масштабные проверки в столице, и шпиона рано или поздно вычислят. А когда это произойдёт, откроется невероятная возможность для контригры — теперь мы сможем гнать немцам радиодезу, заставляя их стягивать резервы туда, где никто и не подумает атаковать.

Сломанный, с потухшим взглядом, фон Бернут уже совершенно не походил на того холёного аристократа, который совсем недавно смотрел на нас с презрением.

Но в конце, на очередной уточняющий вопрос Лебедева, он просто замолчал. Улыбнулся разбитыми, окровавленными губами и тихо, на тонком, срывающемся голосе затянул какую-то немецкую песню:

— Ein Heller und ein Batzen… — скрипнул он, безумно улыбнувшись, и выдохнул продолжение: — Die waren beide mein… Der Heller ward zu Wasser, der Batzen ward zu Wein…

Он мерно раскачивался из стороны в сторону, а его голос то и дело срывался с пения на жалкий, протяжный стон:

— Heidi, heido, heida…

Глаза его стали совершенно пустыми. Мы обменялись с Лебедевым взглядами, и стало абсолютно ясно: оберст окончательно рехнулся. Он ушёл в себя, в ту другую реальность, где не было боли, унижения и позора предательства.

Лебедев выпрямился, брезгливо вытер руки о тряпку. Посмотрел на меня.

— Всё, — сказал он. — Больше он нам не скажет ни слова. Отправь его к врачам, пусть заштопают, если вообще жить захочет. Может, завтра придёт в себя. Ну а может, и нет. В любом случае, если оклемается, его ждут Суражские ворота. Переправим на Большую землю, а там в Москве им уже займутся как следует.

Мы вышли из землянки. В лицо ударил свежий воздух, я глубоко втянул его, пытаясь выветрить из лёгких запах пота, железа, крови и страха. Лебедев неторопливо достал папиросу, чиркнул зажигалкой и жадно затянулся. С минуту мы стояли молча, вглядываясь в синие, сгущающиеся над лагерем сумерки.

— Ты молодец, — вдруг негромко сказал Лебедев, выпустив струю дыма. — Твои дела не останутся без внимания. Я подготовлю подробный рапорт и приложу все документы. Раз уж ты сейчас просто командир партизанского отряда и ходишь тут… То официальное воинское звание тебе теперь гарантировано. Да и на орден Красного Знамени ты точно наработал. И дело не только в этой гниде… То, что ты добыл информацию про готовящийся удар на Юг… Эти данные могут изменить вообще всё на фронте, перекроить весь ход войны.

Он покосился на меня, скупо улыбнулся и добавил:

— Но сильно не зазнавайся, боец. Работы впереди очень много.

Хлопнув меня по плечу, он развернулся и зашагал прочь, растворяясь в вечерних тенях.

Я молча кивнул, вдруг почувствовав невыносимую усталость.

Я смотрел на засыпающий лагерь, на измотанных недавним боем партизан, на грустных, притихших детей. Взгляд выхватил из сумерек Марыську и Нину, которые у костра деловито кипятили в котелке бинты и какие-то нехитрые медицинские инструменты, потом скользнул дальше, на Акима с Мартыном, увлеченно возившихся с очередным недоделанным арбалетом. Я смотрел на всех тех, кто, несмотря ни на что, продолжал здесь жить и бороться.

Я думал о том, что этот допрос только что изменил историю. И теперь дело было не только в немецком ударе на Юг. Главным козырем стало подтверждение, что в Ставке сидит высокопоставленный «крот». Вот это действительно меняло правила игры. Теперь у наших есть фора вычистить предателя и повернуть вражескую агентуру против них самих.

Отмахнувшись от тяжелых мыслей, я побрел через лагерь. У одной из землянок заметил Максимку, Кастуся и Тараса. Пацаны уже были полностью собраны и по-взрослому деловито подгоняли снаряжение перед выходом. Я подошёл, привычным взглядом окинул их экипировку, проверил подсумки, крепление оружия.

— Значит так, орлы, — негромко сказал я. — В геройство не играть. Взяли трофеи и тихо назад. Заметили немцев — отходите, в бой не вступать. Всё ясно?

Они серьезно закивали. Тут же из темноты вынырнули Алесь и Сашка Прутик. Прутика я видел впервые — щуплый, невысокий мужичонка с хитрыми, вечно усмехающимися глазами и неожиданно пышными, гусарскими усами на худом лице. Мы поприветствовали друг друга, крепко пожав руки.

— Алесь, — я посмотрел здоровяку в глаза. — Береги ребят. Головой за них отвечаешь.

Он на мгновение нахмурился, но его лицо тут же резко переменилось. Здоровяк густо басанул, широко расплываясь в улыбке:

— Обижаешь, Стёпка! Когда это я недоглядывал? Не боись, всё в лучшем виде обтяпаем.

Мы попрощались, и они, развернувшись, бесшумно растворились в лесной чащобе.

Проводив их взглядом, я вдруг остро осознал, что держусь на ногах исключительно на одних волевых. Тело налилось тяжестью, словно из вен выкачали всю кровь, залив вместо неё свинец. Голова стала ватной, а мысли вязли, как сапоги в раскисшей распутице.

Хотелось только одного — немедленно смыть с себя этот бесконечный день. Смыть чужую кровь, въевшийся пот, грязь и этот безумный, пустой взгляд оберста. В голове всё ещё навязчиво крутился мотив той жуткой немецкой песенки.

Двигаясь на чистом автомате, тяжело переставляя ноги, я направился к небольшой лесной речушке, протекавшей неподалёку за периметром лагеря.

Вокруг уже почти стемнело. Я скинул на берегу провонявшую войной одежду и с наслаждением шагнул в обжигающе холодную воду. Здесь русло немного расширялось и углублялось, так что вода сразу дошла мне до пояса. Я стал яростно тереть кожу, нырять с головой, пытаясь отмыться не только снаружи, но и изнутри.

Сквозь плеск воды я вдруг услышал тихий шорох. Замер. В сумерках на берегу стояла Лиза. Она смотрела на меня задумчиво и как-то даже печально. Ни слова не говоря, она медленно стянула с себя одежду и тихо, поеживаясь от ночной прохлады, вошла ко мне в ручей.

Лиза подошла вплотную со спины. Я почувствовал тепло её мокрого тела. Она обняла меня руками, прижалась грудью к моей спине и нежно поцеловала куда-то между лопаток.

Я медленно развернулся к ней. В её глазах отражались робкие блики лунного света. Я обнял её, жадно впился в мягкие губы, скользя ладонями по влажной, озябшей спине, спускаясь рукой к крутым бедрам. Она прильнула ко мне, отвечая на поцелуй с какой-то отчаянной нежностью. И в этот момент, чувствуя её дрожь и её тепло, я понял: это было именно то, что мне сейчас необходимо. Простая, живая человеческая близость, смывающая грязь и смерть этого страшного дня.