Начхоз замялся, пожевал губами и добавил злее:

— С местными беда. Деревенские больше ничего не дают. Ни тебе сала, ни картошки, ни зерна. Плачутся, что у самих пусто. Не верю им, командир. Зажимают они припасы. По хатам прячут. Может… это… пройтись по хуторам да тряхнуть их как следует? Проверить, так сказать, на лояльность советской власти? А то мы их от немца защищаем, а они нам корку хлеба жалеют.

В землянке повисла мрачная тишина. Предложение Кузьмича было отчаянным, но голод, как говорится, не тетка.

— Дурное дзела предлагаешь, Кузьмич, — подал голос из полутьмы дед Макар. — Пачнешь у мужика паследняе з падпола силай цягнуць — ён у нас не защитников, а тых жа палицаев увидит. Азлобим народ. Сами у лес с вилами пойдуць али фрицам шэпнуць, дзе мы тут сядзим. Без падтрымки мясцовых партизану у лесе — гроб.

— Своих грабить нельзя, Макар прав, — произнес я.

— Но и святым духам атрад харчавацца не будзе, — добавил дед Макар. — Я тут праз разведку чуў, что в соседней волости, за болотами, палицаи сагнали скот. Не колхозный, а с частных дворов реквизиравали, для нямецкага гарнизона гатовяць. Там каров сорак. Палицаев на ахране нямнога.

— Коров мы заберем, — твердо сказал я, глядя на командира. — Это решит проблему с голодом на первое время. Но главная беда у нас в другом. Ты сам сказал — Лебедев уводит детей. Как только первая группа, которую мы вызволили, окажется в тылу…

Я выдержал паузу, обводя тяжелым взглядом всех присутствующих.

— В газетах прогремят статьи. Вся страна узнает, какие немцы звери и что они творили в донорском концлагере.

Белый нахмурился, устало моргнув:

— И что с того? Пусть знают, это же только на пользу нам.

— А то, — жестко ответил я, — что немцы взбесятся. Они поймут, что мы умыкнули у них из-под носа детей, да еще и опозорили на весь мир. Они будут мстить. Жестоко и показательно. И в первую очередь — ближайшим деревням. Нам нужно прямо сейчас думать об обеспечении безопасности местных.

В землянке все разом уставились на меня. Кузьмич даже перестал жевать губы. Белый зло сверкнул глазами в неровном свете коптилки:

— Ты в своем уме, Степан? Как ты собираешься это сделать? У нас людей почти нет, мы раненых еле тянем. Защитить все деревни? Да это просто невозможно!

— Тогда давайте думать, как сделать это возможным! — я повысил голос, подаваясь вперед. — Если мы сейчас заявим, что это «невозможно», и спрячемся в болота, то завтра получим сожженные дотла деревни! Получим заколоченных в амбарах и сожженных заживо баб, стариков и тех же детей.

В землянке стало так тихо, что было слышно, как капли дождя барабанят по накату крыши.

— И эта гарь ляжет таким грязным пятном на нашу совесть, — чеканя каждое слово, произнес я, — что мы вовек не отмоемся. Никакими сводками из газет мы этот позор не закроем. Мы здесь кто? Защитники или банда, которая по лесам отсиживается? Мы должны что-то сделать.

Интерлюдия

Лес между Рогачевом и Жлобином

30 мая 1942 год

С самого утра лил дождь. Он мешал, но следы все замыть не удавалось даже такой стихии. Идти было крайне тяжело, потому вынуждено приходилось сбивать скорость, чаще останавливаться на отдых и искать такие места, чтобы хоть на какое-то время спрятаться от дождя и обсохнуть у костра.

Гауптман шёл по следу уже четвёртые сутки, с тех самых пор, как этот щенок непостижимым образом ушёл у него из-под носа. Эта мысль не давала Айдингеру покоя. Изматывающая усталость брала своё — он почти не спал, питаясь лишь сухим пайком на ходу и жгучей, разъедающей изнутри ненавистью. Он знал, ещё утром нутром почуял: они где-то здесь, совсем рядом. Где-то за этими хлюпающими болотами, за непроходимым буреломом прячется тот, кто методично, словно злой дух лесов, убил его людей.

Лес казался Айдингеру живым, враждебным организмом, скрывающим в своём влажном чреве ту непостижимую аномалию, которую он поклялся уничтожить. Ну не может быть так, чтобы юнец так действовал.

Анненербе… К этой организации был причастен и Айдингер. Но он не верил во все эти небылицы, что культивировались в тайном сообществе. Гауптман был исполнителем, он солдат, ему не нужно верить, а только служить. Но сейчас, наблюдая за невозможным, мозг Айдингера судорожно искал хоть какие ответы, пусть даже и выбивающиеся из материального привычного мира.

Впереди семенила, низко опустив темную морду к земле, Герда. Ее шерсть на загривке стояла влажным, жестким гребнем — овчарка чуяла чужаков уже давно, вот только дождь сбивал ее со следа. Но собака стала какой-то… не такой. Может еще и понесла от того «красного» пса, который может быть стал отцом щенков внутри собаки. Но Герда все же знала свою работу. Она шла, медленнее обычного, уставала быстро, но шла.

Сразу за ней бесшумной тенью двигался молчаливый Фогель. Он-то и увидел первым преображения у Герды.

А за их спинами, растянувшись неловкой цепью, тяжело ступали ещё шестеро солдат. Те, кого комендант Дикман выделил ему после всех мытарств и требований. Но они — чужие. Обычные пехотинцы из резерва. Они ломали ветки, слишком громко дышали и смотрели по сторонам с тупыми перепуганными физиономиями. Айдингера физически тошнило от их присутствия. Но хоть кто-то…

— У меня уже не остается людей. Если бы лесных бандитов было даже в два раза больше, то они могли бы взять под свой контроль даже Бобруйск. Довольствуйтесь, что есть, — говорил Айдингеру комендант Дикман.

И впервые гауптман поверил ему. Он сам понимал, какие чудовищные потери, особенно для тыловых войск, понесли комендатуры Жлобина, Красного Берега, Бобруйска. Он видел эти тела убитых своими глазами.

Но это не его элитные егеря, не те, кто прошёл с ним через Польшу и Францию, в первый год войны в России. Не те, кто понимал его с полуслова. Эти — просто мясо, пушечное мясо. И вся польза от них была только в том, что они умели стрелять и беспрекословно слушались приказов. Компанию им составлял местный полицай — щуплый мужичок с бегающими глазами, сжимавший старый карабин и откровенно трусивший перед лесом. Большего гауптману сейчас и не требовалось.

Когда затяжной холодный дождь наконец начал стихать, превращаясь в мелкую морось, Герда внезапно остановилась и глухо зарычала, уткнувшись носом в размытую грязь. Свежий след. Фогель бесшумно опустился на колено, изучая примятую траву и глубокие отпечатки сапог. Через секунду он поднял голову, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Разделились, герр гауптман, — тихо доложил ефрейтор, не поднимая головы. — Пытаются запутать следы. Часть ушла левее, к болотам, а эти, двое или трое, потянули туда прямо, в бурелом.

Айдингер холодно усмехнулся. Типичная дилетантская уловка. Он жестом приказал Фогелю и Герде взять след тех, кто пошел прямо. Трое из солдат остались прикрывать тыл, остальные бесшумно двинулись вперёд, в самую чащу.

Они настигли их через полчаса. Впереди мелькнули фигуры в ватниках, тяжело тащившие на себе какие-то мешки. Гауптман вскинул руку, готовясь отдать приказ рассредоточиться и взять их тихо, но тут кто-то из резервистов позади неловко оступился. Сапог с треском проломил гнилую ветку. И этот треск прозвучал так громко, что лесные бандиты мгновенно обернулись.

В ту же секунду лес разорвал оглушительный грохот.

В пороховом дыму, в тумане, было совершенно не разобрать, кто в кого палит. Пули с визгом сбивали мокрую кору, кто-то истошно закричал. Фогель молниеносно скользнул в кусты, Герда рванула вперед с яростным лаем. Пехотинцы, поддавшись панике, попадали в грязь и принялись палить наугад, опустошая магазины в пустоту. Айдингер сжал челюсти, выцеливая метнувшуюся меж стволов тень, выстрелил, но фигура тут же растворилась в зарослях.

Всё кончилось так же внезапно, как и началось. Партизаны бросились в разные стороны, с треском проламываясь сквозь чащу, словно перепуганное зверье.

— Прекратить огонь, идиоты! — рявкнул Айдингер.