Лес, казалось, замер в ожидании. Герда тихо заскулила, переступая с лапы на лапу — запах крови сводил собаку с ума. Партизан долго смотрел на гауптмана. Потом перевёл взгляд на невозмутимого Фогеля, на скулящую овчарку, на мокрую, холодную землю. И когда он снова поднял лицо, Айдингер увидел: сделка заключена.

— Что… что я должен делать? — прошептал пленный, опуская голову.

Айдингер скупо усмехнулся.

— Для начала — просто вернись в лагерь. Твой товарищ мертв. Скажешь, что вы нарвались на патруль, ты отстал, прятался в болоте, заблудился. Вышел к своим чудом. Никто не должен знать, что ты видел нас. Руку, скажешь, сломал, когда падал в овраг. Ты меня понял?

Партизан торопливо закивал, жалко всхлипнув.

— Связь будем держать бесконтактно, — продолжил гауптман, переходя на деловой тон. — Вы сидите в топях и наверняка меняете лежки. Мои люди не станут блуждать по болотам в поисках твоих писем, а шастать по лесу без причины тебе не дадут свои же. Вы ходите за провизией к деревням. Где ваши дозоры выходят к краю леса на западе?

Партизан судорожно сглотнул, лихорадочно соображая:

— У… у Горелого хутора. Там овраг глубокий… и фундамент от старой мельницы…

— Отлично, — Айдингер удовлетворенно кивнул. — Там и будет тайник. Вызывайся в дозоры. Оставляй там записки. Если ваш табор снимется с места — напишешь, куда ушли. А если Степан покинет лагерь со своими людьми — оставишь знак снаружи. Сложишь из камней крест на тропе у оврага. Я буду знать.

— Только Степан? — спросил предатель.

Айдингер нахмурился. Да, он что-то слишком увлекся своей местью.

— И обо всем отряде Белого, и о других отрядах, и о диверсантах из Центра тоже расскажешь, — поправился гауптман.

Потом он резко наклонился, схватил партизана за воротник ватника и притянул к своему лицу. От гауптмана пахло оружейным маслом и мокрым сукном, а от партизана — застарелым потом, махоркой и страхом.

— Но запомни одно, — прошипел Айдингер, не мигая глядя в расширенные от ужаса глаза. — Если ты решишь меня предать. Если попытаешься рассказать всё своему командиру… я узнаю об этом. Я всегда всё узнаю. И тогда я приду за тобой. Твои товарищи тебя не спасут. Твой Белый тебя не спасет. И даже этот малолетний дьявол Степан не сможет тебя защитить. Я лично выпотрошу тебя и буду это делать очень медленно. А еще теперь я знаю о твоей родне. Они умрут в муках. Думай об этом. Ну и позор… я найду, как сообщить о твоем предательстве и большивикам-жидам.

Айдингер с брезгливостью отшвырнул пленного назад в грязь, выпрямился и достал из кармана платок, вытирая перчатки.

— Отпустите его, Фогель, — бросил он через плечо. — И проследите, чтобы он ушёл в правильном направлении.

Ефрейтор молча шагнул вперед и грубо пнул его в бок:

— Los! (Нем. Пошел!) Сука жидовско-большьевисткий.

Партизан, кряхтя и пошатываясь, поднялся на ноги. Он прижал сломанную руку к животу и, низко сгорбившись, словно ожидая выстрела в спину, побрёл в чащу. Он ни разу не оглянулся, растворяясь в пелене дождя и тумана. Герда рванулась было следом, издав хриплый рык, но Айдингер коротко щелкнул пальцами, и собака нехотя осела на землю, нервно подрагивая.

Гауптман долго смотрел вслед ушедшему. Лес поглотил его, не оставив ни следа.

— Теперь у нас есть глаза внутри их стаи, Фогель, — негромко произнес Айдингер, в его голосе впервые за долгое время послышалось мрачное удовлетворение. — Этот мальчишка думает, что лес защищает его. Что он неуязвим. Но мы превратим его собственный дом в его личный ад. Осталось только ждать.

— Вы уверены, что этот русский предатель не забудет о нашей договоренности сразу же, как только удалится в лес по-дальше? — спросил Фогель.

— Нет, — зло усмехнулся Айдингер. — Я видел его глаза. Они полны страха. Он станет сотрудничать. Был у него еще выход — убить себя. Но и для этого нужен дух воина. А мы только что говорили точно не с воином.

Лес между Рогачевом и Жлобином

30 мая 1942 год

Я быстро преодолел разделявшее нас расстояние. Схватил Максимку за плечо, вцепившись в промокшую насквозь ткань ватника. Парень поднял на меня тоскливый, затравленный взгляд и начал медленно оседать.

— Живые? — рявкнул я, встряхнув его, чтобы привести в чувство. — Что случилось? Где остальные?

Максимка тяжело, с надрывом вздохнул, с полным отчаянием глядя мне в глаза. Тяжелая сумка с трофеями соскользнула с его плеча и глухо ухнула в грязь.

Рядом мгновенно оказалась Лиза.

— Целые? Не ранены? — встревоженно спросила она, быстрым взглядом оценивая их состояние.

— Да нормально всё… — хмуро, исподлобья буркнул Тарас.

Но Лиза этому мальчишескому «нормально» на слово не поверила. Не тратя времени на пустые разговоры, она быстро и цепко прошлась руками по их плечам, ключицам и ребрам, сминая грубую ткань промокших ватников в поисках липкой крови и скрытых пулевых отверстий.

— Чтобы все подошли к Нине, или к Марысе и проверились, — потребовала Лиза.

И я был с ней согласен. Это как клещей после посиделок на пикнике посмотреть. Можно и не понять, что гад уже вцепился. Бывают и такие ранения, что сразу не заметишь, особенно если на адреналине.

Спиной я почувствовал давящий взгляд. От штабной землянки шагнул Белый. Он напряженно застыл на полушаге, пока решил не вмешиваться, а только слушал.

— Напоролись мы… — всё ещё не отдышавшись, выдавил Максимка, нервным движением размазывая по лбу кровь. — Трофеи взяли, всё хорошо… отошли уже. А потом услышали лай. Мы сразу поняли, что это с собаками, по нашему следу идут.

— Дальше, — жестко поторопил я, настораживаясь.

— Алесь тогда скомандовал разделиться! — Максимку слегка затрясло. — Они с Прутиком и Кастусем вправо ушли. Стали погоню за собой уводить. А нам с Тарасом велели трофеи тащить. Только половину сбросить пришлось, не вытянули бы мы вдвоем по топям… Схоронили там…

— Что с остальными? — я перевел взгляд на Тараса.

Тот хмуро смотрел в землю. Широкие мальчишечьи скулы ходили ходуном. Он мрачно, тяжело мотнул головой, шмыгнув носом.

— Стреляли там, — тихо буркнул Тарас, не поднимая глаз. — Сильно стреляли. Из автоматов. Но мы не видели ничего… Алесь приказал нам бежать и не оглядываться.

— Еле ноги унесли… — сглотнув, почти проскулил Максимка.

— К Марысе, оба, — отрезал я, кивнув в сторону сан-палатки. — Пусть промоет и залатает. Потом жрать и спать. Вопросы после. Но если чего важного вспомните, мигом доложить.

Они, пошатываясь и цепляясь друг за друга, побрели прочь.

Я подхватил сумку с трофеями и повернулся к Лизе. Она бросила на меня встревоженный взгляд, но вдруг переменилась и решительно вскинула подбородок.

— Стёп… — сказала она тихо. — Что делать будем? Надо вытаскивать ребят. А если они там раненые лежат?

— Вслепую? — мой голос прозвучал жестче, чем я планировал. — Куда мы пойдем, Лиза? Мы не знаем места. И эти вояки не знают. Сунемся навстречу — просто разминемся с ними в лесу. Алесь же боец опытный, сбросят хвост и сами вернутся. А мы сейчас уйти не можем. К тому же, если немцы уже так близко, нам, возможно, прямо сейчас придется лагерь сворачивать. Я не имею права рисковать.

Я осекся, в голове мелькнула мысль. Резко развернувшись к уходящим пацанам, я крикнул:

— Максимка! Стой!

Парень вздрогнул и замер, испуганно обернувшись.

— Немцев сколько было? Собак? — я шагнул к нему, решив вытянуть всё сразу. — Вспоминай! Плотность огня какая? Где это случилось и сколько времени прошло?

Максимка виновато развел руками, на глазах у него выступили злые слезы бессилия.

— Не знаю, Стёпа! Христом-богом клянусь, не знаю! Собаку одну слышал… А стволов… ну, штук пять-шесть разом затрещало. Мы ж в чаще были, я просто бежал!

— Место и время, — жестко надавил я.

Парень мучительно сморщил лоб, с трудом ворочая мыслями сквозь туман усталости.