Мы шли долго и тяжело, останавливаясь лишь изредка: попить, поесть и перевести дух. Михась держался молодцом, хоть и едва стоял на ногах, но больше меня удивила Лиза, ее выдержка и стойкость. Несмотря на свое ранение, она упорно шла рядом, безропотно поддерживая Михася.

Лес расступался неохотно, словно не желал нас отпускать. Но когда в воздухе потянуло дымом, меня вдруг повело. Я едва не споткнулся на ровном месте. Напряжение, державшее нас все эти безумные дни, стремительно отхлынуло, и ноги тут же налились чугунной тяжестью. Сквозь деревья наконец-то проступили знакомые, сливающиеся с землей слепые бугры землянок.

— Всё, ребятушки, — сипло выдохнул я. — Дошли.

Лиза судорожно выдохнула и прикрыла глаза. А Михась как-то разом обмяк, словно эта короткая фраза выбила из него последние силы. Он выдавил из себя жалкую, слабую улыбку и начал оседать.

— Эй, не вздумай мне тут валиться на самом пороге, — я с силой стиснул его локоть, не давая свалиться. — Держись, парень. Двадцать шагов осталось.

Мы миновали боевое охранение. Знакомые дозорные нас сразу узнали, кто-то молча подал знак рукой, пропуская, и мы вошли в лагерь.

Первое, что бросилось в глаза — непривычная теснота. А после — какая-то странная, неестественная, давящая тишина, несмотря на толпу прибывших.

У огня, сбившись в плотные кучки, сидели дети. Они были повсюду. Смотрели на пламя пустыми, совершенно недетскими глазами, в которых застыло такое, от чего у меня мороз пошел по коже. Те, кто постарше, молча баюкали малышей. Кто-то беззвучно трясся, спрятав лицо в острые коленки.

Да, они спаслись из Красного Берега. Но этот ад они принесли сюда с собой. Он читался в каждом робком движении, в каждом взгляде, таившем что-то навсегда надломленное и жуткое.

Мы обменялись с Лизой тяжелыми взглядами, без слов поняв друг друга.

Из полумрака тут же вынырнули Марыська и Нина. Марыська бросилась осматривать Михася, резким взмахом руки подозвала кого-то из партизан, и те подхватили обвисшего парня под руки.

Нина с тревогой перевела взгляд с меня на Лизу:

— Вы как, целы?

Я кивнул на Лизу:

— Ей тоже нужно обработать рану.

— Идем, — отозвалась Нина, протягивая ей руку.

Лиза на миг замешкалась, бросила на меня долгий, измученный взгляд и одними губами произнесла:

— Я позже найду тебя.

А после шагнула вслед за Ниной.

Я так и остался стоять столбом в каком-то оцепенении. Смотрел на сбившихся у огня детей и не мог заставить себя сделать ни шагу.

— Сцяпан… — вдруг резко и хрипло окликнул меня дед Макар.

Он ковылял от землянок, тяжело опираясь на суковатую палку. В его глазах всё еще плескалась тревога, но на губах уже играла легкая, радостная усмешка.

— Добралися, чарцяки! — он подошел и приветственно хлопнул меня по плечу. — Як вы там вырвалися? Бачу, выматала вас добра… Хадзем, зараз наскребу чаго-небудзь паесци.

Я не сопротивлялся а Макару уже тащил меня к казну.

— Чуяв жа, што вернецеся, — старик довольно прищурился. — Вось прям чуу! Чуйка мяне не падводзиць.

— А вы-то как сами добрались? — спросил я.

— А мы цихенька, без прыключений, — отмахнулся Макар. — З Максимкой не спяша прадиралися па лесу, ды и вярнулися.

Дед Макар всучил мне миску с остатками холодной похлебки — видимо, выскреб последнее со дна казана. Пока я ел, старик не мешал, только терпеливо ждал и понимающе усмехался в густые усы. С едой я расправился за минуту.

Но как только я отставил пустую миску, взгляд старика сразу помрачнел. Он кивнул на командирскую землянку:

— Белый у сябе. Ждет цябе ужо, поди. Не заставляй лучше ждать, идзи. И… не пярэч яму сёння. Чорный он ад горя. Палажыли мы многих у Красным Беразе, але ж и нашых нямала палегла…

Дед Макар тяжело вздохнул, а я с пониманием кивнул. Поправил съехавший ремень и пошел к штабной.

Я остановился у входа и негромко постучал.

— Степан? Заходи, — раздался изнутри глухой голос Белого.

Я шагнул внутрь.

В землянке нечем было дышать. Здесь было жутко накурено — казалось, Белый сидел и курил одну за одной. Густая смесь махорки стояла в воздухе. Коптилка бросала рваные тени на лицо Белого. Он сидел, навалившись грудью на стол, прямо поверх расстеленной карты. Осунулся так, словно за эти дни разом постарел на добрый десяток лет. Его руки тяжело и неподвижно лежали на столешнице.

Он мазнул по мне невидящим взглядом и глухо велел:

— Садись.

Я тяжело опустился на деревянный ящик. Какое-то время ждал. Белый молчал несколько долгих секунд, неподвижно глядя в одну точку на карте.

Потом медленно поднял на меня глаза — красные от бессонницы, провалившиеся, полные невыносимой тяжести. И с какой-то злой, остервенелой ненавистью произнес:

— Значит, вышли… Выбрались-таки живыми. Ну что, докладывай, — тихо сказал он. — Ну, докладывай, Степан. Как есть докладывай. Как Тимох погиб и как вы якобы вражеский поезд под откос пустили. Давай выкладывай как есть… И только не смей мне врать, Степан!

Лес между Рогачево и Жлобино

28–29 мая 1942 год

Белый сверлил меня требовательным, воспаленным взглядом. И я вдруг отчетливо понял: он сейчас на такой грани, что скажи я чистую правду или солги — всё едино. Он не поверит. Слишком много затмевающей разум злости в нем сейчас кипело, и я прекрасно знал ее причину.

Ведь это именно я тогда пробил эту дерзкую операцию. Я настоял на том, чтобы сунуться к Красному Берегу и вытаскивать оттуда детей. И теперь, когда его отряд понес немалые потери, воспаленный разум командира отчаянно искал виноватого. Того, на кого можно спустить всех собак за своих людей, которых он потерял во время операции.

И разве важно, когда бушуют такие эмоции, что освобождение детей — это, если убрать даже важную моральную составляющую, — нужный для страны политический и идиологический эпизод? И объяснять что-то Белому прямо сейчас — это только что сотрясать понапрасну воздух.

По всей видимости, открытого конфликта между нами уже не избежать. Но становиться безропотным мальчиком для битья я не собирался. Мои люди тоже рисковали: ходили там под пулями, харкали кровью и вытаскивали на себе малолетних узников. В обиду я своих не дам, и назначать себя штатным козлом отпущения ради чужого успокоения тоже не позволю.

Я выпрямил спину и, глядя Белому прямо в глаза, доложил сухо, по всей строгости устава, отсекая любые эмоции:

— Задание выполнено. Эшелон пущен под откос. Трофеи захвачены и надежно спрятаны. Отвлекающая операция прошла успешно: мы стянули на себя часть сил противника и увели погоню.

Белый скривил губы, зло оскалился:

— Зна-ачит, говоришь, всё у вас получилось… — с издевкой растягивая слова, процедил он. — И эшелон в щепки, и самим живыми уйти удалось? Ещё и трофеи взяли?

Я выдержал его жгучий, пропитанный ядом недоверия взгляд.

— Если не верите мне, — ответил я всё так же холодно и отстраненно, — допросите остальных, они подтвердят каждое слово. Впрочем, уверен, дед Макар с Максимкой вам всё уже и без меня доложили. И как мы уходили, и в каком квадрате заложили схрон с трофеями.

— Да уж, и Макар, и Максимка подтвердили… Вот только есть у меня сомнения, — он не договорил, нехорошо усмехнувшись. Вперил в меня полный боли взгляд, сжал кулаки и процедил: — А что насчет Тимоха, Степан? Тут мне Макар с Максимкой ничего не смогли поведать. И как так вышло, что все твои люди вернулись, кроме него?

— Тимох погиб как герой, — ответил я. — Он был тяжело ранен в бою при отступлении от эшелона. Нас преследовали, и он остался прикрывать наш отход. Он сам принял решение отдать жизнь, чтобы дать нам время уйти.

— Как⁈ — требовательно, почти прорычал Белый.

— Он заманил группу, преследовавшую нас, использовал гранаты и подорвался вместе с врагами.

Белый сжал челюсти так, что на скулах ходуном заходили желваки. Он смотрел на меня с такой яростью, что, казалось, сейчас сорвется с места и бросится в драку.